Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 61

— Добрый вечер, лесные волки. Снег-то отряхнули бы с себя, а то калюж у хати понаробите. Явились?

— А як же, явились, бо хлибным духом ак у лиси за версту пахнет. Сидайте вечеряты горячими паляницами.

— А чарочку пиднесешь? Бо замерзли дюже, такая хуртовина, такая завирюха.

— И чарочка будэ.

— Оце гарно. Выгнала?

— Выгнала. Аж десять литрив. Сулея в хлеву стоит, соломой притрушенная. Заберите, Бога ради, а то полицай Федько чуть не кожен день приходит, принюхивается, нэма ли у Оксаны горилочного духу. А нос у него чуткий як у собаки.

— Дулю ему, а не горилку.

— Говорит – Ксаночка, ты гарна молодыця, но як оммануешь мене, що горилки у тебе немае, дуришь, то вздую.

— Мы его скорише вздуем.

— Насторож у хаты есть хто?

— А як же, часовой на посту.

— Давайте швыденько. Долго не разгуливайтесь.

Этот разговор происходил ранним январским вечером в крайней хате при въезде в большое приднепровское село Будище под Черкассами. Село не на одну версту раскидало свои хаты с вишневыми садами по самому берегу Днепра, низкому в этом месте и крайние к берегу хаты стояли у самого среза воды и в непогоду днепровские волны заплескивались даже в огороды. Стоило шагнуть от хаты и перейти дорогу, идущую на старинное местечко Мошны, с храмом построенном по проекту Расстрелли, как стеной вставал дремучий лес с корабельными соснами и столетними дубами, круто поднимающийся на полугорья, постепенно переходя в горы, именуемые в народе Мошногорьем. На против села в распадке лекали сохранившиеся до сих пор развалины старинного имения графа Воронцова, напоминавшего судя по сохранившимся фотографиям средневековый замок гле-нибудь на Рейне, заросшие бурьяном, высокой и сочной крапивой, чертополохом и всем дикотравьем, которым быстро зарастает земля на месте человеческого жилья, а имение было разграблено и сожжено не очень давно, в гражданскую войну, всего два десятилетия назад. А еще глубже в лесу, в его непроходимой чаще притаился небольшой партизанский отряд комиссара гражданской войны Палехи. Из этого-то отряда и приехали к Оксане, регулярно выпекающей отряду хлеб в этот ненастный вечер, когда валил густой снег и мела метелица вооруженные хлопцы, все трое жители окрестных сел.

Оксана вынесла из-за ситцевой перегородки за печью двухлитровый бутылек с чистым как слеза самогоном, выгнанным из сахарного буряка, налила всем по стакану.

— Вечеряйте, або швиденько, не дай Бог Федько наведается, або нимци наскочат, хата-то при дорози.

— Федька мы не злякаемось, а нимци по ночам та ще у таку завиру и носа не высовывают, спят в обнимку с автоматом мов з гарною молодыцею. А горилочка що треба, аж дух спирав.

— Добре, добре, алэ швыденько. Лантухи давайте, я хлибины тим часом укладу.

Один из хлопцев принес мешки, Оксана быстро склала в них пышные круглые паляницы.

— У другий раз будете – борошна везить, вже на исходи, на один замес зосталось.

— Добре, добре, пару мешкив пидкинемо. И горилочки не забудь знову выгнаты. Сумно у лиси без горилки.

Хлопцы, выпив еще горилки, уже наспех дожевывали по большому ломтю горячего ароматного хлеба и собирались покидать хату, когда на печи громко чихнул Николай Радченко, проснувшийся от гомона в хате. Уже две недели прошло с той новогодней ночи, когда покинул он Хорол, увидев из окна как его любовь Марина села с Настей в машину и укатила венчаться с немецким офицером. Такая невыразимая человеческим словом боль пронзила его сердце, так стиснуло его дыхание и к горлу подступили слезы невыразимой тоски и отчаяния, так померк, помутился в его очах белый свет что он выскочил за ворота, поглядел невидящим взглядом вслед уходящей машине и как помешанный пошел в сторону лагеря, не видя перед собой дороги и очнулся лишь тогда, когда город скрылся из вида и на землю опуслились ранние зимние сумерки. Ушел, не взяв с собой ни копейки денег, ни куска хлеба. Новогоднюю ночь ночевал в скирде, зарывшись глубоко в сено. И часто просыпаясь от холода обдумывал план: куда и как идти и твердо решил искать партизан на лесистом Правобережье. Шел по глухим проселкам, обходя большие села и железнодорожные станции. Питался как небоже[12] подаянием добрых людей, заходя в глухие хутора. Так добрался он до Глобина. Переходить Днепр в этих местах побоялся, сказывали люди, что на той стороне около Черкасс и Чигирина большое скопление немцев, полевой жандармерии, повсюду посты. Тогда он пошел вверх по берегу Днепра в сторону Золотоноши, благополучно миновал ее и перешел через Днепр по колено в снегу в глухом месте и вышел на приднепровское село Будище, зашел в крайнюю хату, сказав хозяйке, что заболел в дороге. Сердобольная Оксана приютила его, и он вот уже третий день отлежавался у нее на горячей печи то в ознобе, то в жару. Оксана поила его настоем каких-то горьких трав, густым чаем с малиновым вареньем, растирала грудь горилкой.