Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 62

— А це хто у тебя, Ксаночко, чхает на печи?

— Та хлопчик один, небоже, занедужав у дорози. И ось отлеживается на горяченьком. Хворый вин.

— А ну, небоже, покажись.

Николай сел на печи, свесив босые ноги. По его необычно румяному лицу видно было, что у него жар.

— Слезай, слезай,

Николай спрыгнул с печи и стал перед хлопцами.

— Кто такой? Документы.

— Какие документы? – тихо проговорил Николай, – из лагеря военнопленных я сбежал. Из Хорола. Младший лейтенант Николай Радченко, курсант Харьковского высшего командного летного военного училища. Курсантское удостоверение есть.

— Покажь.

Николай присел на кукорки к своим ботинкам, вынял из-под стельки завернутое в тряпицу удостоверение, протянул ближнему высокому парню.

— Вот. Только старое, еще первокурсника.

Парень внимательно прочитал удостоверение, подкинул на ладони.

— А говоришь младший лейтенант?

— Когда началась война, то нам курсантам второго курса присвоили всем звание младшего лейтенанта, дали по кубарю в петлицы и разослали по частям. Я еще и по части своей не доехал, как оказался за колючей проволокой.

— Где?

— Под Минском.

— Когда?

— В июле.

— Почему не застрелился, а лапки в гору?

— Из чего, застрелиться-то? У меня и оружия еще не было. Пальцем не застрелишься.

— Сколько был в лагере,

— Почти пять месяцев.

— И бежал?

— Сбежал.

— Отважный лейтенантик. По тебе этого не видно. А куда путь держал?

— Партизан искал. Сказал один старик, у которого ночевал, что на Правобережье есть отряды в Холодном Яру и в Мошногорье. В Холодный Яр пройти трудно, кругом посты, жандармерия, а в Мошногорье, говорит, проще добраться. Вот я и шел к вам, да захворал в дороге, простудился.

— Так. Все ясно. Собирайся. Поедешь с нами. Палеха, командир наш, быстро во всем разберется, не винен – в отряд, подозрение будет – к стенке. У него разговор короткий. Побыстрей собирайся, небоже.

— Хлопин, хворый вин, оставили бы его, я бы выходила. Бачьте, як пышет весь полымем.

— В войну больных, Ксаночко, не бывает. В войну только живые и мертвые. Ну и раненые в госпиталях.

— Хиба у вас жалости к хворому немае?

— Не проси, Ксаночко, не оставим. Он нас бачив, а хто знае, может вин шпиён? Собрался? Пошли. До побачення, Ксаночко. Бувай здоровенька.

Вышли из хаты. Сели в небольшие узкие санки и растворились в белой мге. Огонек в Оксаниной хате мигнул и исчез. Глухо и тревожно зашумели над головой кроны столетних сосен, зафыркал Каурый, заскрипели полозья и обводы санок, цепляясь за стволы деревьев. Сыпал и сыпал густой снег

— Погодка-то как по заказу, проехал и все следочки замело. Н-н-о-о,

Каурый!

— Наша погода.

Ехали по лесному бездорожью долго. Лошадью никто не правил. Она сама виляла и кружилась между вековых дубов, буков, грабов и сосен, утопая по брюхо в снегу, часто останавливалась, прядая ушами и качая головой, резко дергала и выезжала из чащобы на лесную полянку, временами пытаясь даже перейти на рысь, почувствовав под ногами твердое. Несколько раз поднимались на высокие горы и достигнув перевала, быстро скатывались в распадки, по дну которых судя по голому месту, заросшему по бокам кустами, протекала какая-то речушка. Хлопцы, насунув на глаза воротники полушубков, сидели в передке саней, между коленями среднего стояла плоская сулея с горилкой, посредине саней лежали мешки с хлебом и в задку спиной к партизанам полулежал передрогший до костей Николай.