Тайная страсть генерального - Евгения Чащина Страница 67

Я лёг рядом, не раздеваясь, просто чтобы слышать её дыхание. Мне казалось, что самое страшное позади. Отец под присмотром, мы помирились, враг будет найден.

Я ошибся...

Я проснулся от того, что Инга стонала во сне.

На часах было три ночи. В комнате царил полумрак, но даже в нем я увидел, как исказилось её лицо.

— Инга? — я коснулся её плеча. — Что такое?

Она открыла глаза, полные паники.

— Живот… — прошептала она, хватая меня за руку. Пальцы впились в мою кожу до боли. — Володя, очень больно… Тянет… Как будто…

Она не договорила, но я всё понял. Она сбросила одеяло, и я увидел на простыне маленькое, но отчетливое тёмное пятно. Кровь.

Меня окатило ледяным ужасом.

— Тихо, тихо, не двигайся, — скомандовал я, хотя у самого сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Я схватил телефон. Номер частной клиники был уже в быстром наборе.

— Срочно! Угроза выкидыша! Кровотечение! Адрес вы знаете! Живо!!!

Следующие пятнадцать минут были адом. Инга плакала, сворачиваясь калачиком от боли, шептала что-то бессвязное: «Не надо, пожалуйста, не сейчас…». Я сидел рядом, гладил её по мокрым от пота волосам и молился всем богам, в которых никогда не верил.

«Только не это. Не забирай у нас это».

Спустя некоторое время врачи ворвались в спальню, заполнив её шумом, запахом спирта и лязгом инструментов. Они отодвинули меня, и я, могущественный Громов, снова почувствовал себя беспомощным зрителем.

Капельница. Укол. Тонометр. Короткие команды врача.

Минут через двадцать, которые показались мне вечностью, суета стихла. Врач, высокий мужчина с уставшими глазами, выпрямился и повернулся ко мне.

— Что с ней? — хрипло спросил я.

— Гипертонус матки. Сильнейший спазм на фоне нервного истощения. Началась отслойка, но мы успели купировать процесс, — он говорил сухо, профессионально, но эти слова били как молот.

— Ребёнок?

— Сердцебиение есть. Плод жив. Но… — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Ситуация пограничная, Владимир Иванович.

— Говорите как есть.

— Вариантов два. Первый: мы сейчас везем её в стационар. Но любая транспортировка, любая тряска сейчас — это риск потерять ребёнка по дороге. Второй: мы оставляем её здесь, организуем стационар на дому. Но тогда — строжайший постельный режим. Вставать нельзя даже в туалет. Никаких новостей, никаких телефонов, никаких «я на минуточку встану». Любой стресс — и мы не спасём беременность.

Я посмотрел на Ингу. Она лежала с закрытыми глазами, бледная, под капельницей.

— Мы остаёмся здесь, — твердо решил я. — Я обеспечу всё. Медсестру, оборудование, покой.

Врач кивнул.

— Хорошо. Я оставлю медсестру на ночь. Утром приеду снова. Но запомните: сейчас всё висит на волоске. Природа иногда жестока, но мы постараемся с ней поспорить.

Он отошёл заполнять карты, а я подошёл к кровати и опустился на пол. Взял безвольную руку Инги и прижался к ней лбом.

Война за её честное имя отошла на второй план. Сейчас началась война за жизнь. И эту войну я не имел права проиграть.

40 глава

Инга

Последние два дня слились в один бесконечный, тягучий поток времени, где не было ни дня, ни ночи. Был только полумрак спальни, тихий гул кондиционера и Его присутствие.

Я чувствовала себя хрустальной вазой, которая уже пошла трещинами, и теперь её склеили, поставили на самую высокую полку и запретили даже дышать в её сторону. «Строгий постельный режим» — это звучало как приговор, но Владимир превратил это в закон.