Нино и ее реальность - Анна Теплицкая Страница 7

На дне тетрадь, все листы чистые, только слово «гулгула», написанное мной в пять лет. Мы с Ией так называли состояние безумного страха. Ни в одном языке такого нет, только в нашем. Еще наша с Ией записка. Пожелтевшая бумажка, сложенная вчетверо, с надписью: «Гахсени мхолод машин, ту моквдеби»[10]. Для меня это все звучало бессмыслицей. Странно, я все помню и в то же время не помню ничего. Бумажка пахла старостью, я вдохнула и вдруг явственно вспомнила, как Ия берет фломастер, бормочет под нос. Мои глаза расширяются –  я все понимаю: «Открой, только если умрешь».

Записка нагрелась в руках, и мир дернулся –  меня втащило в знакомый коридор. Впервые мне удалось совершить гипнотический прыжок самостоятельно. Николай Васильевич говорил, что «интросуггестия» –  это не магия. Это просто момент, когда сознание уступает место памяти. Наверное, у каждого свой спусковой крючок: одни проваливаются внутрь себя от музыки, от какой-то одной, цепляющей нерв ноты, другие – от ощущений, третьи – от запахов, и иногда достаточно просто оказаться в пространстве, которое знает тебя лучше, чем ты сама. Дом, который помнит мой голос, мою походку, мой детский страх. Дом, который слишком долго ждал моего возвращения.

Передо мной только одна дверь –  в мою спальню в Ксани: зеленая, с нарисованным детской неумелой рукой цветочком, мои листочки белые, Иины –  алые. Потянув ее на себя, я оказалась в 1996-м. В комнате бабушка Лиза и шестилетняя Ия. За окном душная ночь, сверчки трещат так, будто сговорились. Света нет, все село погружено во тьму, только свеча на столе. За окном лают собаки, я различаю Джульбарса и тонкое тявканье Лэкви. Бабушка дует на огонек, и он, боясь потухнуть, дрожит. Чувствую, как мое маленькое сердечко колотится так, будто сейчас убежит.

— Было ли то, не было ли… –  начинает Лиза, –  жила женщина, и были у нее две дочери. Старшая –  Ила, крепкая девочка, как камень. Младшую звали Нани, и была она легкая, как лепесток.

Лиза квохчет по-грузински, и я понимаю каждое слово.

— Это мы, Нино, –  шепотом говорит Ия. –  Она просто испортила имена!

Бабушка подмигнула, и голос ее стал ниже:

— Жили эти красивые девочки вместе, ели из одной чаши, спали на одной подушке. Они были неразлучны, как луна и ее отражение в воде. Смеялись так, что весь двор дрожал. В ту пору по ночам в селе бродили дэвы –  не люди и не звери, с красными глазами и пастью до ушей.

Свеча треснула. Ия вздрогнула, сказала: «Гулгула» – и прижалась ко мне. Бабушка Лиза поправила свечу, и тень ее стала длинной и кривой, как штык. Голос стал хриплым, будто из глубины земли:

— Они приходили, когда в доме смеялись дети, потому что детский смех был для них самым сладким мясом. Однажды ночью старшая девочка проснулась оттого, что в комнате пахло серой и мокрым камнем. У кровати стоял дэв, длинный, как тень, и держал ее сестру за волосы. Девочка закричала, но мать не проснулась: дэвы умеют делать так, что взрослые спят, пока они воруют малышей. Имя Илы, тяжелое, каменное, не смогли ухватить. А имя Нани было легкое, легкое… Дэвы ухватили его и утащили прочь. Запомните, девочки, –  сказала она и глянула так, будто сквозь стену, туда, где горели далекие костры. –  Когда вокруг война, легче всего украсть имя. Убьют отца –  сын забудет, как его звали. Сожгут дом –  дочь будет ходить без имени, пока не возьмут ее дэвы. Потому я вам сказку рассказываю. Чтобы знали: смех  не игрушка. А дэвы и люди ничем не отличаются.