Развод в 45. Двойное предательство переживу назло! - Анна Кривенко Страница 71

Я выдохнула, развернулась и решительно подошла к двери. Но в этот момент зазвонил телефон. Я с недоумением вытащила его из сумки.

Странно… кто звонит в такое позднее время?

Когда увидела имя на экране, глаза расширились. Звонил Егор. Я скривилась.

— В чём дело? Няньки не хватает? — буркнула я. — Не буду брать трубку.

Выключила звук, бросила телефон обратно в карман и зашла в дом. Но вибрация не унималась, раздражающе щекотала нервы. Я просто не выдержала.

— Алло, — холодно ответила я, таки нажав на экран.

— Катенька… — хриплый, измученный голос умирающего лебедя вызвал во мне отвращение. — Катенька, милая… прости, пожалуйста. Помоги, умоляю… помоги…

— Слушай, хватит, — я, наверное, взорвалась от раздражения. — Забудь о моём существовании. Звони Маше. Теперь она тебя будет нянчить.

— Маша ушла, — прохрипел Егор. — Уже давно. Месяц как…

— Это не мои проблемы, — вскипела я. — Ты ещё будешь мне в жилетку плакаться? Сгинь, пожалуйста! У меня новая жизнь, и тебя в ней быть не может ни в каком качестве.

— Катенька… — голос Егора стал ещё более несчастным. — У меня сердце… сердце…

Он закашлялся, а у меня по позвоночнику пробежали мурашки ужаса. Да, у бывшего мужа действительно были проблемы с сердцем. Несколько раз у него случались приступы. Но серьёзное обследование он так и не прошёл — не захотел. Упрямый, как осёл. Хотя я много раз его просила. И теперь доигрался.

— Так звони в скорую, — процедила я. — Почему звонишь мне?

— Не могу… сил нет… умираю… спаси… Катенька, прошу тебя…

Сердце в груди дрогнуло. Одно дело — презирать его, как кобеля, изменившего мне. Другое — думать о его смерти. Это совершенно разные вещи. И если он действительно сейчас умрёт только оттого, что я в обиде… как я потом это переживу?

— Ладно, я сама вызову скорую, — сказала я сквозь зубы. — Она будет минут через пять.

— Нет, Катенька… — застонал Егор. — Ты же знаешь, они едут и по часу, и больше… Я могу не дожить… пожалуйста, приезжай… помоги… у меня больше никого нет…

Честно, мне стало тошно до слёз. Горько, противно, но… я не могла оставить умирающего. Это было бы не по-человечески.

— Ладно, — выдохнула я, ненавидя себя за это решение. — Я сейчас приеду.

Бросила трубку, топнула от злости ногой и почувствовала, как слёзы брызнули из глаз. Слёзы собственного бессилия.

Я бесхарактерная, что ли? Сестру испортила, мужу-подлецу, помогаю, хотя не хочу. Как это назвать?

Но я же хочу быть человеком. Я хочу быть той, кто способен простить. Прощение — не значит принятие обратно. Нет, никогда! Прощение — это когда не держишь в сердце ненависти…

И пусть этот козёл изменил мне с моей собственной сестрой — я буду не лучше его, если позволю ему погибнуть…

* * *

Егор был очень бледен, выглядел исхудавшим, совсем заросшим. В квартире царил откровенный бардак — я поморщилась.

Он что, тут бухал, что ли? Боже, во что он превратился! Скоро докатится — и станет бомжом.

Мне было больно видеть своё прежнее жилище в таком состоянии, но в то же время я чувствовала облегчение — хорошо, что я больше здесь не живу.

Егор лежал в кровати, постанывая. Скорая уже ехала. Я принялась прибираться, чтобы хотя бы не было так стыдно, когда зайдёт врач.

Скорая приехала оперативно. Молодой человек в очках представился Алексеем Павловичем и принялся расспрашивать больного. Послушал его, что-то записал себе в блокнот, померил давление, совершил все необходимые манипуляции.