Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна Страница 72

О том, как остановил Аделину.

И ненавидела себя за то, что эти мелочи все еще имели вес.

Серафима, конечно, почувствовала это даже на расстоянии. В девять утра пришло сообщение:

«Не романтизируй молчание Орлова. Мужчина может молчать не от глубины, а потому что пишет юристу».

Я ответила: «Я знаю».

Она: «Знать и не страдать фантазиями — разные навыки».

Я: «Сима».

Она: «Я люблю тебя, поэтому порчу драматизм».

Я улыбнулась и встала.

Сегодня нужно было ехать в мастерскую к Марку. Мы договорились посмотреть варианты цветового решения для холла Малой Садовой и обсудить мою идею с библиотекой в боковой комнате. «Мою идею». Я все еще спотыкалась об это словосочетание, как о порог в темноте.

Своя квартира.

Свои ключи.

Своя идея.

Так много своего за несколько дней, что организм не успевал поверить.

Я сварила кофе, открыла тетрадь, внесла правки в заметки. Потом долго выбирала, что надеть. Не потому что хотела понравиться Марку. По крайней мере, я пыталась убедить себя именно в этом. В итоге надела темно-зеленое платье из тех, что забрала из дома почти случайно. Мягкое, закрытое, но живое. Богдан однажды сказал, что этот цвет делает меня «слишком серьезной».

Сегодня это показалось достоинством.

Я уже застегивала сапоги, когда пришло сообщение от Зорина:

«Представитель Орлова просит согласовать личную передачу части ваших оставшихся вещей. Я рекомендовал письменный список и передачу через третьих лиц. Орлов настаивает на личном разговоре. Решать вам. Юридической необходимости нет».

Я села на стул в прихожей.

Личный разговор.

Вот и все.

Молчание обрело форму.

Телефон оставался в руке. Я смотрела на сообщение Зорина, потом на дверь, потом на маленький коврик у порога, где вчера оставила мокрые следы. Внутри поднялась не паника. Что-то хуже — слабое желание увидеть Богдана без суда, без юристов, без Аделины, без представителей. Услышать, что он скажет теперь, когда мои слова уже прозвучали при свидетелях.

Это желание было опасным.

Но настоящим.

Я написала Зорину: «Я могу встретиться в нейтральном месте? На короткое время. Без обсуждения условий».

Ответ пришел не сразу.

Потом:

«Можете. Не одна в закрытом помещении. Не дома у него и не у вас. Не подписывать ничего. Не брать оригиналы. Не обсуждать суммы. При малейшем давлении — уходить. Сообщите место и время».

Через минуту следующее:

«И честно спросите себя, зачем вам эта встреча».

Я почти услышала его голос.

Неприятно полезный.

Я честно спросила.

Ответов было несколько.

Потому что я злюсь.

Потому что хочу увидеть, понял ли он.

Потому что скучаю не по нему сегодняшнему, а по тому Богдану, которого суд на секунду вернул мне в коридоре.

Потому что хочу наконец сказать не через дверь и не в зале суда то, что не сказала десять лет.

Я написала Богдану сама.

Пальцы дрожали, но не так сильно, как раньше.

«Можем встретиться сегодня в 17:00 в кафе на Литейной. На сорок минут. Только личный разговор. Условия развода — через Зорина».

Ответ пришел через две минуты.

«Буду».

Одно слово.

Без давления.

От этого стало еще тревожнее.

В мастерской я почти час не могла сосредоточиться.

Марк заметил не сразу — или делал вид, что не замечает. Мы стояли над раскладкой цветовых слоев, Ольга спорила, что зеленоватый оттенок стен может уйти в больничный, если его не согреть охрой, Глеб доказывал, что главная проблема вообще не цвет, а то, что кто-то в восьмидесятых прибил к старым дверям фанеру «с энтузиазмом преступника».