Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка Страница 73

Мои слова произвели впечатление, потому что народ вокруг зашумел ещё оживлённее и придвинулся ближе. Леончини вытаращился на меня, открыв рот и позабыв закрыть.

– Рот закрой, птичку проглотишь, – сказала я ему.

– Синьора сегодня красивая, как ангел! – откуда-то выскочил Фалько, подмигнул мне и шмыгнул в толпу.

И, перекрывая мужские низкие голоса, к небу полетел звонкий мальчишечий голос, распевавший песенку:

Выйду к речке я под вечер,

Там одну красотку встречу,

Она как белая роза прелестна,

Для неё я пою эту песню!

Тиритомба! Тиритомба!

Страсть сжигает грудь мою!

Тиритомба! Тиритомба!

Для неё лишь я пою!

Песня была услышала и принята с восторгом. Тут и там начали хлопать в такт, а кто-то подхватил нехитрые слова, тем более что Фалько снова и снова повторял свою «теритомбу» на разные лады и в разных вариантах.

– Это что такое?– озадаченно спросил у меня маэстро Зино.

Он не сдержался – окинул меня оценивающим взглядом и одобрительно хмыкнул.

– Он должен был петь не эту песню! – ответила я бешеным шёпотом. – Он должен был петь, какие мы хорошие повара, и какая у нас вкусная еда! Ох уж этот нахальный мальчишка!

– Сейчас солнце взойдёт, – маэстро переключился на деловой тон и размял пальцы. – Как только покажется первый луч, я сразу наливаю воду.

– Удачи нам, – сказала я, сразу перестав обращать внимания на хохочущих мужчин, которые распевали про белую розу.

Но как можно было не слышать Фалько, который пел и пел:

– Моё сердце так радостно бьётся,

А красотка так сладко смеётся!

Она – белая роза в снегу,

Отвести взгляда я не могу.

Тиритомба! Тиритомба!

Ах, от страсти я сгораю!

Тиритомба! Тиритомба!

Для неё лишь напеваю!

Голос юного певца словно приманил солнце. Небо – розоватое, перламутровое, наливалось яркой силой, и вот-вот должно было брызнуть золотистыми лучами. Стрелки часов на ратуше показывали без четверти шесть.

– Внимание, – прошептал маэстро Зино, в волнении облизнув губы. – Внимание…

Как только первый луч озарил эту землю этим днём, маэстро бросился наливать воду в котёл и подкинул ещё полешко, чтобы огонь посильнее разгорался, а сам помчался в остерию, только фартук и края головного платка затрепетали по воздуху.

– Куда это он? – тут же принялись наперебой спрашивать зрители. – Испугался? Убежал? Синьора! Куда убежал ваш синьор?

Последний вопрос относился ко мне, но я ответила совсем другое.

– Синьоры! Маленькое объявление по сегодняшним продажам! – громко сказала я, одновременно ополаскивая руки, вытирая их насухо полотенцем и припыливая поверхность стола мукой. – Комплексный обед за десять сольдо! Подача первой порции через пятнадцать минут! Деньги, пожалуйста, бросайте в кассу! Грязную посуду складывайте в корыто! Подходите по очереди, не толпитесь! Хватит всем!

«Кассой» у нас была другая корзинка, которую я пока предусмотрительно поставила возле себя. А то накидают денег, потом разбирайся – сколько порций мы должны.

Половину моих слов не поняли, но люди отвлеклись и принялись обсуждать, что всё это значит, и выдвигали версии, чем будут кормить. Разумеется, говорили, что потом надо сходить и попробовать еду «Манджони»…Но ведь и клиенты «Манджони», наверняка, прибегут к нам, чтобы сравнить блюда.

Вернулся маэстро Зино. Он нёс на каждом плече по длинной доске, прикрытой тонкой тканью. Народ полез друг у друга по головам, пытаясь получше рассмотреть, что скрывается под тканевыми покровами. Маэстро поставил одну доску на стол рядом со мной, другую – поближе ко льду.