Я тебя чувствую - Валентина Торкья Страница 8

А сейчас он очень нервничает.

И судорожно сжимает черную папку, в которой лежит моя медицинская карта.

— Верцилла знает меня с пяти лет. У него уже давно все занесено в компьютер.

Папа испепеляет меня взглядом, все еще сердясь на меня. Не может смириться с мыслью, что я могу что-то скрывать от него. Даже на несколько минут.

— Не надо шутить со здоровьем. И не надо мне врать, – холодно говорит он.

— Мне семнадцать лет, пап, – напоминаю я в надежде, что он поймет намек.

— Какая разница. Ты мой сын, и ты болен. И я за тебя отвечаю.

С ним бесполезно говорить. Как же я понимаю сестру: она смоталась в Лондон, едва ей исполнилось восемнадцать лет. И родители, кстати, ничего против не имели. Ну понятно, у нее же нет никаких редких заболеваний. Я один такой «счастливчик» в семье.

— Ты не всегда будешь отвечать за меня. В восемнадцать лет…

Отец не дает мне договорить:

— В восемнадцать лет ты все еще будешь моим сыном и будешь все так же болен.

Мы выходим на остановке перед зданием с высокими узкими окнами и каменными балконами, с которых свешиваются посеревшие от смога жуткие каменные твари. Кажется, они смотрят прямо на меня. Снаружи дом выглядит как идеальное место для встречи с доктором Франкенштейном. Ну, или кем-то таким. Но это всего лишь частная клиника, в которой работает доктор Верцилла. Снаружи – девятнадцатый век, внутри – белоснежные стены, картины в теплых тонах и приемная с круглосуточно работающей регистратурой.

Доктор Верцилла терпеливо выслушивает отца, который сидит на краешке стула и засыпает его словами.

— Я не понимаю, почему этот мальчик продолжает заниматься опасными видами спорта…

Низенький доктор с круглым лицом, похожим на морщинистый пудинг, смотрит на меня из-за стекол очков. На меня, а после – на отца. Потом снова на меня.

— Что случилось, Эдоардо?

Этот человек вот уже лет двенадцать втыкает иголки мне в живот и иногда обращается со мной как с лабораторной крысой. Но он хотя бы слушает меня.

Иногда я думаю, что, если бы отец был таким, как он, моя жизнь была бы намного легче.

Я рассказываю ему, что случилось.

Доктор бросает быстрый взгляд на перебинтованную руку, потом листает медкарту.

— Что ж, посмотрим, – говорит он, приглашая в кабинет медсестер.

* * *

Сначала у меня берут кровь для анализа, воткнув в руку иглу. Все как всегда.

Потом говорят, чтобы я разделся и встал к стене. Сейчас будут делать рентген, чтобы проверить, не переломал ли я себе кости.

Потом КТ головного мозга. Меня засовывают в большой белый и шумный туннель, в котором я провожу почти целый час.

Дальше еще какие-то анализы, осмотры. Вопросы и ответы.

Отец не отлучается ни на минуту. Меня его присутствие успокаивает так же, как мышь – полет стервятника.

Иногда мне кажется, что он хочет, чтобы я что-нибудь себе сломал. Это был бы отличный повод держать меня дома взаперти под неусыпным надзором в любое время дня и ночи. И показать всему миру, какой он прекрасный отец.

— Все в порядке, – говорит доктор Верцилла.

Уже почти полночь.

— Увидимся на следующей неделе на регулярном общем осмотре.

Отец пытается что-то возразить, но Верцилла останавливает его:

— И тогда еще раз проверим запястье. Но, я думаю, к тому времени оно уже заживет.

Доктор бросает на меня усталый взгляд.