Пепел золотой птицы - Анастасия Логинова Страница 84

Может, и не грандиозной, но с тех самых пор он с Кошкиным даже не виделся. А в какой-то момент понял, что ему тех бесед, оказывается, не хватает.

Потому письму от Кошкина он обрадовался весьма и весьма! Даже с учетом его post scriptum о Сашеньке – обрадовался. И счастлив был оказать Степану Егоровичу услугу. Любую! А между делом, возможно, покаяться, что повел себя при той их ссоре не самым разумным образом.

И что уж лучше быть человеком заурядным, не очень-то одаренным и не самого большого ума – чем нести то бремя одиночества на самом деле, по-настоящему. Потому что ежели по-настоящему – то оно невыносимо…

И кто бы мог подумать, что он так сильно опоздает со своими покаяниями и услугами. Может статься так, что они теперь вовсе никому не нужны. Ни слова не нужны, ни поступки.

Думать об этом было неприятно. Страшно.

Не случились тогда, в мае, глупой ссоры меж ними, Воробьев и в Зубцов, возможно, поехал бы с Кошкиным. И уж наверняка, не допустил бы, чтоб сейчас Степан Егорович лежал без сознания – третьи, кажется, сутки.

* * *

Позже, у Сапожникова, в маленькой квартирке на верхнем этаже засиделись втроем, надолго после ужина. Воробьев был рассеян и в разговоре участвовал мало. Все больше беседовали Сапожников и отец Михаил, припоминая одним им известные истории. Сапожников и в университетские годы, и теперь был душою компании: отец Михаил уж который раз начинал было собираться: мол, супруга его, матушка, дома ждет и ругаться станет – но Сапожников опять увлекал его разговором.

И все бы ничего, вечер был бы весьма недурным – но Сапожников задал вопрос, окончательно выведший Кирилла Андреевича из себя:

— Воробьев, дружище, я завтра с утреца в Златолесье еду снова. С отцом Михаилом. Проведаем Степана Егоровича. Ежели желаете, то можете присоединиться.

— Завтра? – встрепенулся Воробьев. – К чему спешка… и зачем священник?

Кирилл Андреевич нахмурился, сообразив об истинной причине доставить батюшку к постели больного Кошкина. Живо запротестовал:

— Нет-нет, это ни к чему. И батюшку уж точно поездками беспокоить не следует! Я Кошкина лучше многих знаю – он и не из таких передряг выбирался живым да невредимым!

— Да, я тоже верю в лучшее… – отозвался с заминкой Сапожников. – И тем не менее Степан Егорович третьи сутки без сознания. Сами понимаете…

— Я ничего не понимаю и понимать не желаю! – вспылил Воробьев.

И, собираясь закончить глупый разговор, откланялся с плохо скрываемым раздражением. Ушел в выделенный ему угол. Сапожников с батюшкой обменялись некими многозначительными взглядами: это он отметил, но комментировать не посчитал нужным. У него и впрямь была масса дел до отхода ко сну! Кирилл Андреевич собирался взглянуть на письма, что передала Саша.

Это было уж точно и важнее, и полезней, чем разговоры о здоровье Кошкина!

Что это означает – трое суток без сознания – Воробьев и сам прекрасно понимал… И университетский товарищ его, Сергей Сапожников, ничуть не помогал, ежеминутно замечая, что де «Кошкин при смерти», «крепитесь», «готовьтесь к худшему». Всякий раз слыша это, Воробьев едва сдерживался, чтобы не вступить в перепалку или просто не уйти тихий угол…

Кирилл Андреевич и во время учебы в университете предпочитал тишину библиотек шумным сборищам – большим любителем которых, к слову, Сапожников как раз и был.