Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 86

Но жизнь не обязана приходить вовремя только потому, что ты долго ждала.

— Можешь, — сказала я.

Он посмотрел с надеждой.

И мне пришлось выдержать этот взгляд.

— Но не для того, чтобы вернуть меня. Для себя.

Надежда погасла.

Не полностью. Александр не умел сдаваться с одного удара.

— Почему ты уже все решила?

— Потому что если оставлю дверь приоткрытой, ты будешь пытаться войти, пока я снова не уступлю.

— Ты считаешь меня таким?

— Я знаю нас такими.

Он встал.

Прошел к окну. Кухня стала еще теснее.

Я не остановила.

Он стоял спиной ко мне, смотрел на двор. В свитере, без формы, без людей, без привычной высоты. И вдруг я увидела его возраст. Не цифру сорок восемь, а усталость мужчины, который слишком долго был сильным и почти разучился быть живым без контроля.

— Олеся почти не разговаривает со мной, — сказал он.

— Она разговаривает. Просто иначе.

— Она задает вопросы.

— Это хорошо.

— Для кого?

— Для нее.

Он обернулся.

— Ты довольна?

— Нет.

— Но это же ты хотела? Чтобы она «видела правду»?

— Я хотела, чтобы она не была слепой. Но мне больно, что ей больно.

Александр смотрел на меня, и я впервые увидела: он действительно не знает, как быть с дочерью, которая перестала принимать его версию без проверки. Олеся была его нежностью, но и там он привык управлять. Теперь нежность не подчинялась.

— Она сказала, что не хочет учиться молчать ради мира, — произнес он.

Я опустила глаза.

— Она сказала это мне первой.

— Ты вложила ей?

Я устала.

— Нет. Это она вынесла из нашей семьи сама.

Он отвернулся.

— Значит, я теперь виноват во всем.

— Нет. Мы оба виноваты в том, чему научили дочь. Просто я готова это признать.

Он резко повернулся.

— Думаешь, я не готов?

Я молчала.

Потому что правдивый ответ был виден на моем лице.

Александр сел обратно.

Уже иначе. Не во главе стола, не как человек, который пришел забрать свое. Просто сел, будто ноги устали.

— Я помню, какой ты была, — сказал он.

— Какой?

— Смешливой. Упрямой. Ты могла спорить со мной полчаса из-за того, где поставить книжную полку. Могла уйти из магазина, если продавец говорил с тобой свысока. Могла среди ночи разбудить меня, потому что придумала, куда мы поедем в отпуск, хотя денег не было. Я тогда думал: с ней трудно, но живо.

Я слушала и не дышала.

Он помнил.

Вот беда.

Он помнил не только кофе и квартиру. Он помнил меня.

— А потом? — спросила я.

Он посмотрел на стол.

— Потом стало много всего. Служба. Переезды. Ответственность. Люди. Олеся. Дом. Я хотел, чтобы было спокойно.

— И сделал меня спокойной.

— Я думал, ты сама стала такой.

— Удобной?

— Надежной.

— Это не одно и то же.

— Для меня долго было одно.

Признание вышло тяжелым.

Не красивым.

Почти грубым.

Но настоящим.

У меня защипало глаза.

Я встала, подошла к плите, выключила суп, хотя он уже давно не кипел. Просто нужно было повернуться спиной. Если Александр увидит слезы, он может принять их за приглашение вернуться. А слезы были не об этом.

Они были по той мне, которую он помнил и которую сам помог спрятать.

— Я не хочу тебя терять, — сказал он.

Я закрыла глаза.

Слова, которых ждала.

Опять поздно.

— Ты уже потерял меня, Александр.

— Нет.

— Да.

— Нет, Маша. Если бы потерял, ты бы не плакала.

Я резко повернулась.

— Не смей.

Он замер.

— Не смей считать мои слезы доказательством, что тебе еще можно вернуться.