Сестра Солнца - Юдит Готье Страница 9

По собранию пронесся странный ропот, в котором смешивались одобрение, удивление, крики ужаса и гнева.

— Так ты хочешь воскресить кровавые и мерзкие картины, о которых все вспоминают с ужасом? – вскричал принц Сатакэ с обычной живостью.

— Странно утверждать, что бедные люди, которые проповедуют только добродетель и согласие, могут нарушить покой страны, – сказал Нагато.

— Даймио говорит правильно, – сказал принц Сатсума. – Невозможно, чтобы европейские бонзы имели какое-нибудь влияние на спокойствие государства. Следовательно, их нечего трогать.

Но Иэясу обратился прямо к Фидэ-йори.

— Сегун! – сказал он. – Так как мое беспокойство не хотят разделить, то я должен сказать тебе, что среди благородных и народа ходят страшные слухи…

Он на минуту остановился, чтобы придать больше торжественности своим словам.

— Говорят, что тот, кто находится еще под моей опекой, будущий глава Японии, наш всемилостивейший повелитель, Фидэ-йори, принял христианство.

Глубокое молчание наступило при этих словах. Присутствующие обменивались взглядами, которые ясно говорили, что они знали об этом слухе, не лишенном, может быть, основания.

Фидэ-йори заговорил.

— Разве невинным следует мстить за клевету, которую распространили злонамеренные люди? Я приказываю, чтобы христиан ни под каким видом не смели трогать. Мой отец, к сожалению, считал нужным преследовать своим гневом и истреблять этих несчастных, но я клянусь, что, пока я жив, ни одна капля их крови не будет пролита.

Иэясу был поражен решительным тоном молодого сегуна, который в первый раз говорил и приказывал как государь. Он поклонился в знак покорности и ничего не возразил. Фидэ-йори достиг совершеннолетия, и если он еще не был официально провозглашен сегуном, то потому только, что Иэясу не спешил сложить с себя власть. Последний не хотел вступать в открытую борьбу со своим питомцем. Он тотчас оставил этот вопрос и перешел к другим предметам.

— Мне донесли, – сказал он, – что в эту ночь, по дороге в Киото, один вельможа подвергся нападению и был ранен. Мне еще не известно имя этого вельможи. Принц Нагато, который был этой ночью в Киото, слышал что-нибудь об этом приключении?

— А! Тебе известно, что я был в Киото, – пробормотал принц. – Теперь я понимаю, почему на моем пути оказались убийцы.

— Как же Нагато мог быть одновременно и в Осаке, и в Киото? – спросил принц Сатакэ. – Сегодня утром только и говорят о празднике воды, который он давал этой ночью и который так весело кончился битвой вельмож с береговыми матросами.

— Я даже получил царапину в стычке, – сказал Нагато улыбаясь.

— Принц пробегает в несколько минут путь, на который другим понадобился бы час, – сказал Иэясу, – вот и все. Только он плохо бережет своих лошадей: каждый раз, когда он возвращается во дворец, животное падает и издыхает.

Принц Нагато побледнел и стал искать у пояса отсутствующую саблю.

— Я не думал, что твоя заботливость простирается даже на животных государства, – сказал он с оскорбительной иронией. – Благодарю тебя от имени моих покойных лошадей.

Сегун, полный беспокойства, бросал умоляющие взгляды на Нагато. Но казалось, на этот раз терпение правителя было неистощимо. Он улыбнулся и ничего не ответил.

Между тем, Фидэ-йори видел, как в груди его друга бушевал гнев, и, боясь новой вспышки, он положил конец заседанию, удалившись.