Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская Страница 94

Но шаги стихли, и дом снова погрузился в тишину.

Только теперь она заметила, как сильно дрожит. Не от холода — в доме было тепло. От внутреннего надлома, от бессилия перед человеком, который одним решением перечеркнул всё, что было до него.

Она медленно опустилась в кресло, но усидеть не смогла. Поднялась снова, сделала несколько шагов к окну, затем обратно. Казалось, стены сдвигаются. Воздуха не хватало. За стеклом море жило своей жизнью — тёмное, бесконечное, равнодушное.

Ничто в мире не остановилось от того, что для неё всё только что закончилось.

Мёртвая.

Для всех.

Эта мысль не укладывалась в голове. Где-то уже, возможно, запускалась эта ложь. Кто-то произносил её имя в прошедшем времени. Кто-то, может быть, сожалел. А кто-то просто ставил точку и шёл дальше. Мир умеет быстро привыкать к чужому исчезновению.

Владлена представила свою квартиру. Настоящую квартиру — не эту, где она была лишь пленницей чужих решений. Чашка на кухонном столе. Книга на тумбочке. Куртка на спинке стула. Всё то, из чего складывается простая жизнь. И теперь туда нельзя вернуться. Будто её уже вычеркнули из этих комнат, из этих улиц, из всех привычных мелочей.

Где-то в холле тихо щёлкнул телевизор, переходя из режима ожидания, и Владлена вздрогнула. Тереза во сне шевельнулась, но не проснулась. Её мир пока ещё оставался прежним. И именно это одиночество ударило особенно сильно — потому что никто вокруг не мог разделить с ней то, что происходило внутри.

Она обхватила себя руками, пытаясь собраться. Надо было злиться. Надо было думать. Надо было искать выход. Но мысли рассыпались.

И всё же под обидой и яростью сидело ещё одно чувство, от которого становилось только тяжелее: она понимала, почему он это сделал.

Не принимала. Не прощала. Но понимала.

И именно это не давало превратить его в чудовище окончательно.

Если бы он ломал её жизнь из прихоти, всё было бы куда проще.

Но он ломал её, чтобы спасти.

И от такого спасения хотелось кричать.

Владлена повернулась к тёмному коридору, куда он ушёл, и несколько секунд всматривалась туда, словно надеялась, что темнота вернёт его обратно. Но дом молчал.

Тогда она подошла к окну и уставилась на чёрную линию моря. Где-то далеко на горизонте мерцал одинокий огонёк — то ли лодка, то ли маяк, то ли просто чья-то чужая, далёкая жизнь, которой сейчас не было дела до того, что в этом доме только что похоронили человека заживо.

Владлена закрыла глаза.

Сон уже не вернётся. И прежней Владлены, кажется, тоже больше не существовало.

Маттео

Маттео было тяжело вот так оставлять ее одну.

Каждый шаг по коридору отдавался в груди глухой болью, будто он уходил не от ее неё, а от самого себя. За спиной оставалась тишина комнаты, в которой Владлена, возможно, сейчас села на край дивана, не двигаясь и не понимая, как жить дальше после одной-единственной фразы.

Для всех ты мертва.

Он сказал это спокойно. Почти холодно. Так, как должен был сказать человек, который привык отдавать приказы, решать чужие судьбы и не позволять голосу дрогнуть даже тогда, когда внутри все рушится.

Но сейчас, когда дверь между ними закрылась, спокойствие слетело с него, как маска.

Маттео остановился посреди коридора и прикрыл глаза. Перед ним снова возникло ее лицо: бледное, растерянное, с той страшной пустотой во взгляде, которая появляется у человека, когда у него отнимают не просто свободу — прошлое, имя, жизнь.