Время для счастья - Мария Метлицкая Страница 96

Он просил прощения у дочери и жены, но продолжал приговаривать, что власти этой верить нельзя.

— Ты, Любочка, постарайся отсюда уехать, — добавлял он.

— Куда? — спрашивала мама. — Ты совсем спятил?

— А что? — возражал отец. — Выйдет за иностранца, и тю-тю советская власть!

— Да где же она возьмет иностранца? Нет, Коля, ты сумасшедший!

— Тогда за еврея, — не сдавался отец. — Выходи за еврея, дочка. Сейчас они пачками уезжают. И за семью они горой, с евреем не пропадешь. На что тебе русский Иван? Горе мыкать? То запьет, то пропьет. Ищи еврея, Любашка! И будешь в порядке.

— Не слушай папу, — шептала мама Любе. — Он, кажется, выпил!

Ничего папа не выпил. Пил он редко, пару раз в год, да и то на чьих-то днях рождения, никогда не буянил, а наоборот, веселился и дома тут же ложился спать.

Любе было тринадцать, когда мама показала старый красивый дом на Садовнической улице.

— Нравится? — спросила мама.

Люба кивнула — еще бы.

— Если бы… — мама запнулась, — если бы не свергли царя ну и вообще, если бы все осталось по-прежнему, мы бы, Любаша, жили в этом самом доме!

— В этом самом? — Люба остановилась и замерла. — В этом, желтом, с колоннами?

Мама кивнула и потянула дочь за рукав:

— Ну что ты встала? Пойдем, Любаша.

Но Люба не могла сдвинуться с места.

Дом был двухэтажным, с красивым широким крыльцом, с колоннами и медальонами с ангелами. На втором этаже, над парадным входом, висел небольшой балкончик с белыми круглыми балясинами. Сбоку, справа и слева, разбегались широкие одноэтажные пристройки.

— Квартиры для прислуги, — объяснила мама.

Люба зашла во двор. Мама нехотя пошла за ней. Обошли дом со всех сторон, позади, на заднем дворе, располагались еще несколько помещений. Мама объяснила, что справа конюшня, слева — хозяйственный блок, а посредине — гараж для коляски.

— Да, — вздохнула мама, — у них был свой выезд.

Во дворе росли огромные, как деревья, кусты сирени, белой, красной, сиреневой, фиолетовой. Сирень сохранилась, а розовый сад нет. И чайная беседка не сохранилась, во время войны ее разобрали на дрова.

— После революции здесь были коммуналки, а в шестидесятых их расселили, — рассказывала мама. — Сделали ремонт, и в дом заехало какое-то научное издательство. Вот и все. Вот и весь экскурс в прежнюю жизнь. Мне еще бабуля все это рассказывала. Приводила сюда и рассказывала. Представляешь, как ей было горько?

Оказалось, что бабушка выжила. Выжили и трое детей, а вот последний, маленький, умер при родах. Дед тюрьму пережил, вернулся, прожил два года и тоже умер. Бабуля говорила — от ненависти. Ненавидел красных и советскую власть.

Мама тревожно посмотрела на Любу:

— Любаша, ты уже взрослая! Ты понимаешь, что это семейная тайна? И еще, доченька! Папу тоже можно понять. У него деда и двух дядьев в тридцать восьмом увели, никто не вернулся.

Люба все понимала, она давно стала взрослой.

Только с того дня, когда ложилась спать, все время фантазировала, представляла. Если бы не революция и советская власть… Если бы желтый, похожий на кремовый торт особняк остался у них… И конюшня с лошадьми, и карета для выезда… Люба бы точно жила на втором этаже, в мансарде. И маленький овальный балкончик с круглыми белыми балясинами принадлежал бы ей.

Вот она открывает утром глаза, в прозрачные стекла заглядывает ранее солнце. Люба накидывает капот — кажется, так назывался халат — и выходит на балкон.