Гром в моем сердце - Юлия Четвергова Страница 99

И задаю нейтральный вопрос:

— Почему ты решил переехать в этот коттедж? Что стало с загородным домом твоих родителей?

— То был дом бабушки, не родительский. Отец терпеть не может ваше захолустье. Он всегда считал, что ба должна жить в огромном пентхаусе в центре города, как и вся чета Громовых. Но ей было все равно на деньги. Она считала это выпендрежем. Позерством. Поэтому до конца жизни прожила здесь, назло отцу. И занималась тем, что ей нравилось.

— Ты никогда не рассказывал мне об этом. — Хмурюсь, закусывая нижнюю губу.

— А зачем? Поверь, это очередная скучная и душная семейная история из жизни одного богатенького мажорчика, — он пожимает плечами и мрачнеет. Отворачивается, глядя в окно, в котором ничего не разглядеть из-за опустившейся ночи и близости леса.

Он неправ. Мне всегда было интересно, чем живет и дышит друг детства. И до сих пор этот интерес никуда не делся. Но болтливый парень тут же превращался в замкнутого молчуна, стоило заикнуться о его семье.

Поэтому я решаю воспользоваться тем, что Олег сам заговорил о родителях и «ба», как он любил ее называть.

— Чем занималась твоя бабушка?

Анастасия Геннадьевна была хорошим человеком. Добрым и открытым. Она пекла самые вкусные оладьи на свете и заваривала обалденный чай на травах, аромат которого я помню до сих пор. В детстве всегда обращаешь внимание больше на чувства и эмоции, не придавая значения остальному. Но в гостях у Грома я была нечасто. Мы больше зависали на улице или тусили в гаражах.

Или изредка ночевали у меня дома. Тайно.

— Она писала книги. Любовные романы, — он приподнимает уголок губ в ухмылке. И если не обращать внимания на выражение лица, можно заметить отголоски затаенной печали в глазах парня. — Еще одна причина разногласий с отцом. Писульки — профессия, недостойная четы Громовых, — кривится Олег, вероятно, пародируя манеру речи отца.

Писульки…

Порисульки…

Последняя фраза отзывается болезненным эхом внутри меня.

Как же знакомо.

Возможно, будь я на месте Анастасии Геннадьевны, тоже бы сбежала от такой родни.

Отбрасываю от себя мысли, что по-хорошему мне придется поступить точно так же.

Не сейчас…

— Мне жаль. — Голос надрывается и хрипит от одолевших эмоций.

Я даже представить не могу, через что прошел Гром, когда ее не стало.

— Не стоит. Ба прожила хорошую жизнь. И так, как хотела. Вопреки всему. Вопреки всем. Выбрав себя и свой путь, она стала счастливой. И, в отличие от моей матери, улыбалась каждый день. — Во взгляде Олега намертво застыла тень прошлого.

Прежде чем продолжить, он ненадолго замолкает. Я же не смею его тревожить. Молча слежу за сменой эмоций на лице парня. Опускаю глаза на мужские ладони, непроизвольно сжимающиеся в кулаки. Поднимаюсь вверх, к предплечьям с татуировками молний. Рукава серой толстовки закатаны, и я вижу, как от напряжения на руках выступают синие полоски вен.

— Я стремлюсь к тому же. Хочу выбрать себя и свое счастье. Выбрать свой путь. Не назло отцу, а просто потому, что так велит мне сердце. А теперь и душа. — Он поворачивает голову и пристально смотрит на меня.

Я тушуюсь под его взглядом. Крепче сжимаю в руках чашку с мятным чаем, на ободке которой остался невидимый след от его губ.

Намек слишком жирный. Его сложно не понять. Но я не спешу отвечать на смысл, заложенный между строк.