Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 99

— Девки! Бейте ее! За патлы ее, суку! К параше! Крестить!

— Крестить!

— Крестить!

Но подбегающие к Ольге Верки Кобры и Соньки Пырни в Пузо отлетали от нее как футбольные мячи.

— Бейте, девки, фраершу, – придя немного в чувство, кинулась на Ольгу Бомба, пытаясь ухватить ее за волосы, но получила опять такой удар под ложечку и в скулу, что рухнула на пол как мешок с солью. Разъяренные женщины окружали Ольгу плотным кольцом. А Бомба хрипела.

— Чего стоите, чавками куете? Чего слони распустили? Бейте!

— Попробуй сама. У нее кулаки-то боксерские. Она боксер.

— За патлы и головой об пол!

— Так она и подпустила к себе.

— Суки! Трусихи!

В форточку что-то кричал надзиратель. Началась свалка. Сила у Ольги была мужичья, после каждого ее удара нападающая летела на пол. Двери камеры распатнулись и ворвались надзиратели. Дубинки обрушились на правого и виноватого. Камера мгновенно притихла. Все стояли с опущенными вниз головами распатланные, окровавленные. Марина, никогда в жизни не видевшая ни такой тупой жестокости, на этих искаженных нечеловеческой злобой лиц, ни этих горящих ненавистью волчьих глаз, стояла онемев от страха. Ее била лихорадка, стучали зубы.

— Кто зачинщик драки? – грозно сверля наливалися кровью глазами притихших женщин рявкнул старший надзиратель.

— Она, Бомба, – смело выкрикнула Ольга. – Она.

— Староста?

— Она, она.

— Кто подтвердит?

Все угрюмо молчали.

— Кто подтвердит, я спрашиваю? Кто ударил первым?

Несколько голосов промямлили чуть слышно.

— Первой ударила она, Мария Федотовна. А потом била эта.

— Десять суток карцера!

Бомбу схватили, заломили руки и поволокля из камеры.

— Суки! Предатели! Талавы! – хрипела Бомба, пытаясь вырвать руку, чтобы погрозить кулаком.

— Все по местам! И – тише воды, ниже травы. Всех в карцере сгною. И вам покажу устраивать беспорядки, дряни!

Все молча растеклись по своим местам. Ольга легла на отвоеванную раскладушку, блаженно вытянув ноги и заложив под голову руки.

— Мариночка, ложись отдохни. Представление окончено. Занавес закрывается.

Прошло десять суток, и одиннадцать, и полмесяца, но Бомба больше в камере тридцать три не появилась.

Так началась для Марины ее жизнь в бутырской тюрьме. Народ в камере был разношерстный, но почти все сидели за уголовные преступления: воровки-рецидивистки, бандитки, спекулянтки, проститутки. Бомба, например, ждала суда за грабеж с двумя убийствами, так рассказали ее подружки, ставшие после драки шелковыми и заискивали перед Ольгой. Силу в преступном мире уважают. Катька, уступившая Марине раскладушку, сидела за спекуляцию: перепродала бутылку древесного спирта, которым отравились и умерли три солдата из госпиталя. Но она божится и крестится, что не знала, что спирт нечистый. Тот, у кого она его купила на три рубля дешевле, сидел тут же, в бутырках, и она не ждала себе сурового наказания. Много в камере было женщин отпетых, матерых уголовниц, сидящих уже по третьему, даже по седьмому разу. Одни за убийства, другие за участие в грабежах, третьи были наводчицами. Одна молодая девушка подозревалась в шпионаже.

А падшая женщина, женщина преступного мира, поправшая все нормы морали и нравственности – существо отвратительное и страшное, она по агрессивности и цинизму превосходит во много раз преступника-мужчину. В этом Марина убеждалась ежедневно.