Помоги мне умереть - Наталия Лирон Страница 116

* * *

Тель-Авив, больница

Двумя часами ранее мы сидели вместе на полу в туалете. Он – отвалившись к стене после очередного приступа рвоты. Я – рядом с влажным полотенцем.

— Мам, – он перевёл на меня уставшие глаза, – я больше не могу. Может, хватит уже?

Я подала ему полотенце:

— Держи.

Он автоматически его взял и приложил к лицу.

— Я правда больше не могу.

— Давай я помогу тебе подняться. – Я старалась не обращать внимания на его упаднические высказывания.

Мы вместе дошли до кровати, и он упал на неё вытряхнутой куклой.

Осталось пять сеансов цисплатина. Отвратительное спасительное лекарство.

Он похудел почти вполовину – есть совершенно ничего невозможно. Всё обратно возвращается. Но есть нужно. Каши, бульоны, смузи… постные сухарики, крекеры. Мы оба теперь питаемся этой невозможно полезной безвкусной едой. В израильской больнице, кстати, неплохо кормят. Просто всё стандартизировано-однообразное.

Подготовка к операции – 10 недель химии. И это, конечно, миф, что все переносят её по-разному. Может быть, и есть исключения, но обычно всех одинаково безжалостно выворачивает наизнанку.

— Дать попить? – Я протянула ему стаканчик с трубочкой.

Он сделал несколько глотков и откинулся на подушках. Запиликал мобильник. Данька.

— Приве-е-ет! – Я действительно очень рада была его слышать. Сам он звонит нечасто. И мы перешли в режим видеозвонка.

— Ну что, как у вас дела? – Данила перевёл взгляд с меня на брата.

Лысый Егор приоткрыл глаза:

— Дань? – И почти улыбнулся.

— Ну чего ты там, братишка? Совсем тебя врачи местные задолбали?

— И не говори, – Егор попытался хохотнуть, но получилось так себе, – зато медсёстры тут симпатичные.

— О как, – Данила присвистнул, – везёт тебе!

— Давай, приезжай! Будем вместе кадрить.

Они оба стараются шутить и веселиться, и порой это у них получается.

— Да я бы с радостью, но, как ты понимаешь, кто ж меня отпустит? – Он перевёл разговор: – Сколько тебе осталось?

— Цисплатина – пять. Но говорят, он самый поганый. Метотрексат вроде получше, хотя чёрт его знает.

— Гм… да, брательник, – Данила внимательно обвёл Егора взглядом, – видок у тебя тот ещё.

— Красавчик, да? – хмыкнул тот.

— Ага. Мам, а как твой иврит?

Я чувствовала, что он сыплет вопросами, чтобы ничего не рассказывать, и поэтому спросила сама:

— Друг мой милый, расскажи, как у тебя дела?

— А что? – Глаза его забегали. – Всё как всегда.

— Да-ня. – Я посмотрела внимательно.

— Да что, мам, нормально, правда.

Хорошист, метящий в отличники, Данила Клеверов закончил этот год с тройками. И по некоторым предметам их натянули ввиду травмы и прошлых боевых заслуг, потому что к концу года, когда начались контрольные, он откровенно не делал ничего. Но математичка оказалась принципиальной стервой и вывела ему заслуженную двойку. И теперь эту двойку Дане, как прилежному ученику, надлежало исправить до августа. На дворе была жаркая середина июля, а он, похоже, палец о палец не ударял ещё.

— Слушай, глупо будет… – Я встала, кивнула Егору и вышла из палаты.

— Не до двоек сейчас, – предсказуемо передразнил он, продолжая мою фразу.

Я выдохнула. Он прав. И я права.

После небольшой паузы он заговорил о другом:

— Да, мам, знаешь, кажется, у Веронички будет брат или сестра. Но всё-таки, кажется, брат.