Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 12

А она рукой показывает в дом: «Люська девок в подпол спрятала, скажи, чтоб выходили».

Пару шагов в дом ступила, да так и замерла – лежанка, что у окна, вся была осколками оконными посечена. А на ней Люська руки раскидала, два осколка больших, один изо рта, второй из глаза торчит, и рана в груди. Я бросилась к ней, крови… крови столько, будто свинью резали. Я ей шею трогаю, а под пальцами будто резина неживая. Сестренка моя милая, родная моя сестренка лежит, руками небо обнимает. Больно стало так, что в глазах потемнело. Я рядом с лежанкой и присела на коленки, меня то холодом, то жаром обдает. А мама из сеней кричит: «Нюшка, Нюш, чего там?»

Я выглянула в сени – мама. Мама, мамочка… Хочу встать, дойти до нее, да ног не чую – ослабли. Я и ползу. Доползла, маму обняла, к себе прижала и тихо на ухо ей:

«Люську убили. Она мертвая на лежанке у окна».

Мама отталкивает меня:

«Не дурись, Нюшка, слышишь, не дурись!»

Отодрала меня от себя, а как глянула, так сразу и поняла – снова уткнулась мне в плечо и закачалась, завыла глухо. И я с ней. Через пару минут опомнилась, вспомнила, что она же раненая, побежала, притащила тряпок чистых, велела молчать, осмотрела бок – кажется, пуля слегка только продрала и выскочила навылет, но я точно не была уверена. Я чистыми тряпками зажала, да замотала сверху платком, чтоб держались.

Услышала шорох в доме и сначала обрадовалась, подумала, что Люськина смерть мне привиделась, но это Варька тихо вылезла из подпола – там же холодно. И мимо лежанки вышла в сени, увидела маму, и губы у нее задрожали, лицо скривилось.

«Цыц! – осадила я ее. – Цыц! Не вздумай реветь! Маму ранили. Давай помогай!»

Она и притихла.

«А Люська-то, Люська?»

«Выведи малышню так, чтобы они Люську не видели, слышишь? Яське глаза закрой. Запри на чердаке и возвращайся».

Она стояла истуканом и молча смотрела на меня не шевелясь.

Мама скрючившись лежала на полу.

«Варька!» – я ее тряхнула как следует.

«Ты… ты… – она смотрела мне на ноги, – ты описалась, что ли?»

Я и забыла. А когда она сказала, сразу почувствовала мокрый неприятный холод.

«Быстрей давай! – я развернула ее к дому и толкнула. – Шевелись!»

Она побежала со всех ног. А я стала поднимать маму:

«Мам, давай попробуем встать. Мамочка, давай».

Она невидящими глазами смотрела вперед и повторяла: «Люська, Люсенька, Люшечка моя».

Мне хотелось завизжать, заорать, что-то сделать, чтобы провертеть обратно этот день, отменить его, вычеркнуть, но я не могла.

«Мам! – я крикнула и на нее, – тебе надо встать, слышишь? Холодно, застудимся так все, пошли, надо встать, мам!»

«Добре, добре», – она наконец перекатилась, оперлась на руку и тут же схватилась за бок.

Шаги в доме, шебуршение – это сестра выводила младших из подпола. Слышно было, как плакала маленькая Яся, но я старалась не отвлекаться и не думать о том, что сестра моя лежит распластанная на лежаке и ветер пробирается в расстрелянное окно, треплет ей мертвые волосы и выдувает тепло из нашего дома.

Варя подоспела, когда мы с мамой медленно встали, она подхватила ее под другую сторону, и медленно, по шажочкам, пошли в дом.

«Не гляди, – я отворачивала мамину голову от лежащей Люськи, – не гляди, слышишь. НЕ ГЛЯДИ!»

Она сдавленно всхлипнула, сложилась пополам от боли и едва не осела на пол.