Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 13

«Держи! – гаркнула я Варьке. – Держи крепче!»

Через стиснутые зубы и тяжелые вздохи, мы довели маму до их с отцом спальни и уложили на высокую кровать.

Когда ее голова коснулась подушки, я заметила, какая она бледная, почти такая же белая, как вышитая наволочка.

«Мам, тебе бы к доктору, – я села рядом на кровать и погладила ее по волосам, – дай посмотрю».

Она отняла руки от живота, я развязала платок и убрала тряпки – слева на боку ближе к тазовой кости была небольшая дырка и со спины еще одна – навылет. Только вот было непонятно – задело что-то внутри или нет? Дед если посмотрит, точно поймет.

«Ну что?» – тихо спросила она.

«Так а ниче, – легко улыбнулась я, – везучая ты у нас, мам, так, только по коже сверху прошлось, быстро заживет. Сейчас кипятку согреем и… самогонка-то есть у нас? Была ж».

«Так Мирон из города водку привозил, – оживилась она, – две бутылки оставил, в сенях за сундуком стоят».

Я метнулась в сени и вернулась с бутылкой, повертела в руках, отодрала замысловатую пробку и налила в рюмку:

«Давай, присядь, я помогу».

Мама проглотила две стопки:

«Фу, дрянь дрянная, и как мужики ее хлещут? – чуть оперлась на локте. – Нюш, надо Люську-то, Люську…» И стиснула зубы, чтобы не зареветь.

«Сейчас, мам, сейчас, – я старалась сидеть прямо, уверенно, – сейчас мы с Варькой все сделаем. Давай еще стопочку», – налила я.

Она скривилась, но выпила.

«Надо к деду идти, – торопливо говорила мама, водка пробирала ее, лицо расслаблялось, а глаза становились мутноватыми, – пусть он партизанам про немцев скажет и к нам придет, подсобит, до темноты еще, может, успеешь обернуться. Да фашиста того во дворе надо хоть за сарай оттащить и ветками завалить, и Люська…

Она остановилась, прижала руку к груди:

«Щас, щас… погоди маленько, щас, переждать».

Боль подбиралась и ко мне тяжелым комом. «Терпеть! – рыкнул голос изнутри. – Потом будешь сопли разводить!»

«Лежи, мам, лежи, – я погладила ее по волосам, – мы с Варькой все сделаем. И кричи, если что, ладно?»

«Ладно, – ответила она тихо, тронула меня за руку, – как без Люшечки-то будем, а?»

«Лежи, мам, – я прикусила губу, – я скоренько. К дед Мирону нужно еще успеть, да чтоб засветло вернуться».

Я быстро вышла из ее комнаты, чувствуя, как ногам еще холодно под юбкой, портки-то я так и не поменяла. Зашла в нашу девичью и наскоро переоделась в сухое. Мыться не было времени.

Когда я вышла в общую, где были печь и лежанка, то увидела Варьку, которая столбом стояла, глядя распахнутыми глазами на Люську и на окно, и не замечала, как по лицу ее катились слезы.

И Варьку было жалко, и самой тоже хотелось зареветь навзрыд, но я не могла. Поэтому подошла к сестре, небрежно дернула ее за кофту:

«Чего пялишься, мертвяков ни разу не видала? Давай, помогай, вон, все в осколках!»

«Н-нюта, – она перевела на меня взгляд, – Н-нют, я н-не могу!» Подбородок ее трясся.

«Еще как можешь! – я старалась быть злой, чтобы не дать себе размякнуть и обессилеть. – А кто все будет делать? Поворачивайся, мне к деду еще идти! Али ты пойдешь?»

Сестра потупилась – понятно было, что она не пойдет.

«Давай, берись за край, – я указала на шитое из лоскутов одеяло, где лежало тело, – завернем ее и в сени положим, в холодок, а там дед поможет».

«Не думай! Ни о чем не думай! Просто делай что надо! – повторяла я про себя. – Она не живая уже, не живая, не живая…»