Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 14

Варька отвернулась и зажала уши руками, пока я аккуратно, взяв сухую тряпку, доставала из Люськи острые осколки оконного стекла с чавкающим противным звуком. Пахло ясным морозным днем, остывшей, ссыхающейся кровью, будто ржавым холодным железом, и чем-то еще – разлившейся по дому бедой.

Отдаленно и глухо я слышала, как плакала на чердаке самая младшая сестра, но сейчас было не до нее, и единственное, чего я хотела, – чтобы она наконец замолчала.

Когда мы с Варькой закрутили тело в одеяло – сразу стало легче. Пустее, но легче. Потом стащили цветастый кокон с лежака и отволокли в сени.

На войлочном топчане остались темные пятна. И мы обе старались на них не смотреть.

Я всучила сестре веник:

«Мети осколки, потом мыть будешь. Да мети хорошо, чтобы стекол не осталось».

В обычные дни Варька могла заупрямиться, закозлиться, но сейчас послушно делала как велели.

Я принесла пару подушек и одеял – мы всегда были запасливыми, выбила молотком оставшиеся стекла наружу, надела рукавицы, повыдергала осколки и стала затыкать окно, а как заткнула – в общей сразу потемнело. Комната будто съежилась и стала чужой.

Сумрак разлегся когтистыми тенями по углам, и наш добротный дом враз показался ломаной лачугой.

«Нюта, – Варька приперла тяжелое ведро и встала среди комнаты с красными от студеной воды руками, – а мама… – она не решалась сказать, – мама тоже умрет?»

Она сказала то, о чем я боялась даже подумать.

«Во дура, а! – я говорила резко. – Ну надо ж такое ляпнуть! Нет, конечно, рана-то пустяковая, пуля насквозь прошла, не задела ничего».

Я не знала, насколько это правда.

«Сейчас пойду посмотрю, как она, и на двор, а ты давай, мой хорошо, да смотри сама руки не порежь осколками. Потом детей выпусти и печь затопи – вишь, как выстудило!»

Сестра кивнула, подоткнула юбку и заползала на карачках с тряпкой.

Я зашла в спальню – мама спала, была бледная, но дышала ровно, хорошо.

Вот и ладно. Я выглянула в окошко – небо было все еще ясное, но солнце уже переползло свою середину и направилось за лес – к закату. Нужно было поторапливаться, если я хотела успеть дойти до дед Мирона.

Мне не хотелось на двор, я знала, что там остывший фашист на снегу и убитая собака возле будки. И помощи ждать неоткуда. Мама раненая лежит, а Варька… ей четырнадцать всего. Хватит и того, что она мертвую сестру в одеяло, будто в саван, закручивала. А про остальных и говорить нечего, не десятилетнюю же Дашку о помощи просить.

Я вышла в сени – а там цветастый куль с Люськой к стеночке закатанный, пара локонов выпросталось, по полу скобленому разметалось.

Так больно вдруг стало, будто камнем в грудь бухнули.

Я села на пол возле одеяла, аккуратно убрала волосы, закрутила плотнее:

«Тише-тише, Люсенька, – прошептала я ей, будто она меня могла услышать, – скоро к деду пойду, приведу его, а там и схороним тебя, сестричка. Погоди еще маленько, полежи тут».

«Все, Ань, давай-ка без соплей!» — прикрикнула я на саму себя, встала и вышла во двор.

День был все такой же ясный, небо высокое, снег пушистый-переливчатый. Как может быть война, когда так привольно и красиво? И как может быть солнце, когда жизнь пятнадцатилетней девушки закончилась в одночасье?

Немец лежал с приоткрытым кровавым ртом, уже посеревший, и над телом Гая пара не было.