Помоги мне умереть - Наталия Лирон Страница 136

— Послушай, – я внимательно посмотрела сыну в глаза, – не о чем беспокоиться, слышишь? НЕ о чем. Я слетаю на пару дней и вернусь. И всё будет хорошо. Самое главное, о чём тебе сейчас нужно думать, так это о том, чтобы выздороветь. И помнишь, мы с тобой читали – очень помогают положительные визуализации и вообще – держать настроение чуть выше ватерлинии, да? – Я улыбнулась. – Так что давай держи, старайся, что бы там ни случилось, понял?

— Угу, – вяло ответил он, и потянулся к пульту.

«Чтоб ты сдох, сволочь!» – ругнулась я про себя, желая смерти тому, кто уже был мёртв.

— Ты как пока? Я пойду бабушке позвоню, ладно?

Егор снова кивнул:

— Угу.

Я вышла, молясь, чтобы он не начал трезвонить Даньке. Посмотрела на часы – начало девятого. Мы с Данилой договаривались, что он позвонит, как проснётся. Может, позвонить самой?

Мне и будить его не хотелось, если спит, и в то же время я волновалась.

Через пять долгих гудков он снял трубку:

— Угу.

— Сыночек, это я, спишь ещё?

— Угу.

Я вспомнила, что ему вчера скорая дала успокоительное.

— Ты у Лидии Петровны?

— Угу. Я позвоню, как проснусь, мам.

— Ладно, хорошо. Я люблю тебя.

— И я. – Он отключился.

«Ну, во всяком случае, жив и относительно здоров». Щемящее тепло застучало болью внутри. «Маленький мой, мой родной детёныш».

Я вышла на балкон, на котором стоял и курил доктор Фельдман – Егоркин лечащий врач. Невысокий полноватый израильтянин, голубоглазый ашкенази. Мы перекинулись нескольким фразами на иврите, он говорил, что всё идёт хорошо и «по плану» и Егор отлично держится. И инъекции метотрексата будут проходить лучше, он в этом уверен. Пока я не стала говорить ему, что собираюсь уехать на несколько дней, внутренне сосредоточившись для разговора со свекровью.

Никогда я не любила эту женщину, но сейчас мне её было искренне жаль. Ни одна мать не должна хоронить своего ребёнка. Это слишком жестоко и беспощадно. Я откладывала этот звонок сколько могла. Как же не хочется быть тем, кто приносит дурные вести, ох как не хочется.

Она не верила, обвиняла меня во лжи, она думала, что я издеваюсь и шучу, бросала трубку. А потом орала. И снова отключалась, а когда я перезванивала, она выла по-бабьи и снова прерывала разговор. Я перезванивала опять и опять, опять… слышала бесконечный вой боли.

Звук этот сливался с мусульманской песней муэдзина, который размеренно завывал с ближайшего минарета. Ему вторили сигнальные гудки машин и резкие крики жителей Тель-Авива, спешащих на работу.

Перезвонив в очередной раз и услышав надсадный скулёж, я не выдержала.

— Прекратить! – гаркнула в трубку и не узнала свой голос. – Не-мед-лен-но прекратить!

Она замолчала.

— Не сейчас. Вы будете орать и выть, но не сейчас! Слышите! Вы мне нужны!

— Что-о-о?!

— Мне нужно, чтобы вы побыли с Даней.

— Ты что… ты… – она всхлипывала, – я должна быть с ним, я тоже должна быть со своим сыном, Ди-има, Ди-и-мочка мой… я… Г-Гос-с-споди помилуй, помилуй меня…

— Соберитесь! – Я была резкой. – Галина Ильинична, МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ! Я не могу просить чужих людей присмотреть за Данькой, пока я тут, с Егором. Я прилечу на пару дней, чтобы похоронить мужа, но потом улечу снова, и Данила останется совсем один. Вы должны приехать.

— Я не могу, не могу… в этом доме, в котором… как же… сы-сыноче-ек, – опять начались рыдания.