Книга Фейшеса - Жауме Кабре Страница 147

— Я дьявол. – В голосе тени мелькнуло нетерпение. – И знаю, что ты бежал.

Жуной растерялся. Надо быть осторожнее.

— Понимаете, я… Дело в том, что я в вас не верю.

— Ну и осел! – рассмеялся тот. – Видишь меня и не веришь?

— Это обман. Галлюцинация от усталости, от голода, от страха…

— Послушай, монашек: давай-ка я предложу тебе сделку, ты согласишься, и дело в шляпе, идет?

— Я с незнакомцами в торги не вступаю. Дайте мне пройти.

— Погоди. Подумай.

— Бегу и падаю. Не могу я с вами сделки заключать, потому что вы для меня не существуете. И никаких чудес, я не Фома неверующий.

— Ты сам-то хоть видишь, что противоречишь доктрине?

— Подумаешь. Нельзя же контролировать все, что мне приходит в голову.

— Еретик! Хоть бы другую ересь выбрал. Да как ты смеешь отрицать меня?

— Ну уж извините. Вы галлюцинация или шутка, простой человек, который хочет меня одурачить.

— Что ты понимаешь в галлюцинациях!

— Больше, чем вы думаете. Я имею право не доверять своим ощущениям с тех пор, как меня заставили сомневаться в людях и перестать в них верить.

— Пустые слова.

Жуноя пробрал озноб.

— Я замерз и устал, – сказал он невидимке. – Я не в силах спорить и хочу идти своей дорогой.

— Ты не замерз, монах. Ты боишься.

— Со мной столько всего произошло, что я уже ничего не боюсь. Тем более того, во что не верю. Пропустите меня, я хочу пройти.

Но тот: нет, и точка. Вдруг Жуной почувствовал головокружение, едва не упал и сел. Вся усталость и тревога последних дней взорвались в его слабом сердце, не привыкшем к бедам. Он впал в какую-то осознанную летаргию, следя за словами и движениями тени. Он разглядел в полумраке, как та села напротив, скрестила ноги, рассеянно пожевывая веточку, и заговорила завораживающим голосом:

— Прежде чем уйти, монах, послушай. Ты знаешь историю этого места? Не дергайся, ты говорить не можешь, я сам скажу: не знаешь. Перед тем как отправить тебя сюда на верную погибель, в твоем монастыре тебе наговорили ерунды. Не было ни безумной графини Родерики, обещавшей построить аббатство, если исцелится, ни ее чудесного выздоровления у ворот глухой обители, ни святого графа, послушного жене. Лишь века забвения над камнями, наскоро покинутыми монахами во время войны. И короткая история нынешних поселенцев. Вот и всё. Настоящую историю Ла-Рапиты могу поведать тебе только я.

Жуной глядел прямо перед собой, закатив глаза и раскрыв рот, и слушал, слушал.

— Что ж, потороплюсь, чтобы ты не простыл. Знай, маловерный монах, что уже лет шестьсот тому назад я взял за обыкновение посещать мир и зачастил именно в эти места. Почему-то здесь мне было проще всего являться, не знаю, как тебе объяснить. А потому столь часто я тут бывал, что гляди какая штука: то один меня увидит, то второй меня учует, и вскоре появились жуткие легенды. То пастушку я в камень обратил, то у целого стада баранов выпил всю кровь… Ты только погляди, какая чушь! И свирель козопаса сделал злобной гадюкой… Можно хоть до завтра рассказывать. Итак, вскоре мне это все надоело, и как-то раз, сгоряча, я разозлился на них не на шутку и решил, а не устроить ли им пожар? Так половина леса и сгорела, а я жалел потом, ведь я природу-то люблю. И что же? Люди, которые жили в этих краях, разбежались, а сказку сложили заново, и отсюда пошло название. А сами пропали. Одни монахи, мерзкие создания, построили тут себе жилище на древних мавританских руинах, и давай поклоняться смерти в жуткой крипте, над которой сегодня устроен алтарь. Ты что, не знал? Сейчас ее замуровали, и лучше бы никто туда больше не заглядывал, ибо зрелище не из приятных. Там мертвецы сидят на каменных скамейках и проводят вечность в молитве и в обществе червей, и каждый раз, как кто-то умирал, его хоронили там же. Ужасная традиция. Ты только представь это во всех подробностях… А потом какие-то рыцари развязали войну и прогнали монахов подальше от моих Врат, где стало пусто, а мне просторно, только недавно монастырь вновь ожил, а с ним и тысячи секретов, неведомых теперешним жильцам. Особенно меня смешит конец этой истории. Уж я-то знаю, что произойдет с этими уродливыми постройками и с теми, кто в них храпит. Только тебе я ничего об этом не скажу.