Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 157

Смотрю на него и… странное ощущение – будто бы он, и будто бы совсем другой человек. Загоревший, с отросшими почти до плеч волосами, глаза не печальные, а просто какие-то внимательные, жесткие. И кажется, подбородок стал четче очерчен. Руки… желтоватые пальцы на правой руке – похоже, он много курит, очень короткие ногти с заусенцами, совсем не «школьные» – грубые, рабочие.

— Ты… как? – наконец, спросила я.

Он легко пожал плечами, кивнув на обрубок:

— Вернулся вот.

— Понятно.

Тишина заполнила пустоту палаты, расползаясь холодной паутиной между стен, обвивая уродливые деревяшки костылей.

Я старалась не смотреть ниже сиденья табурета, куда спускалась только одна его нога в брючине и ботинке. Вторая брючина была аккуратно подвернута и заканчивалась выше места, где у всех бывает колено. Господи…

Тишина звенела зыбким эхом, отголосками нашего детства, смешными первыми поцелуями, когда мы сидели теплым маем на скамейке, дышали друг другом, и голова шла кругом – впереди был школьный аттестат, последний звонок и новая, взрослая жизнь.

Я мгновенно отвела взгляд, но он заметил, сжал челюсти – на лице стали подергиваться скулы.

Потом он повернул голову к окну, передернул плечами.

Тишина, будто спелая вишня, налилась болью. Его – за себя, моей – за него.

Артем посмотрел на меня:

— А ты как заболеть-то умудрилась?

Я начала издалека:

— В общем, у меня сестра родилась, я ездила в Москву, маме помогать, обратно позавчера, вот… Сначала на перроне долго ждали, потом в поезде было холодно, в общем…

Мы будто бы стали говорить чуть более расслабленно.

— Ясно, дело нехитрое. Я тут тебе яблок принес и ягод, – Артем указал на пакет, – ягоды в банке – съешь, вкусные, смородина, родня из деревни передала, там красная и черная.

— Люблю смородину, – отозвалась я.

— Я помню.

Тишина дробилась мелкими осколками наших фраз, мы старались ими что-то вспомнить, что-то вернуть, но получалось – не очень. А точнее, не получалось совсем. Будто между нами вот здесь, сейчас в палате встала колокольней нефтяная вышка, где из-за глупости другого ему отрезало ногу.

Артем огляделся по сторонам:

— Да… долго тебе еще тут торчать?

Я тоже огляделась – за окном уже почти стемнело, и включен был только мерзкий верхний свет:

— Врачи говорят, недели две.

— Скукота… – он подтянул к себе костыли, стоящие возле тумбочки, привычно оперся на них, поднимаясь, – ну ты… поправляйся.

Я опешила:

— Погоди…

Он остановился, но садиться обратно на табурет не стал.

Тишина между нами замерла, не решаясь сбыться теплом.

Артем стоял не шевелясь, глядя на меня.

— Т-ты куда так торопишься? – я приподнялась на коленях и протянула к нему руку, пытаясь коснуться.

Дотянулась, коснулась клетчатой рубашки между створок белого халата. Теплый, настоящий, живой.

Он посмотрел на мою ладонь, лежащую на своей груди.

— Ксюш… – и поверх положил свою загрубевшую руку.

Плечам стало горячо, я нелепо балансировала коленями на панцирной кроватной сетке, чувствуя, что вот-вот упаду.

И не удержалась, валясь на него и обхватывая за торс.

Артем пошатнулся, удерживаясь на одной ноге, упираясь костылями в пол:

— Ч-черт, – со смешком он отбросил костыли, придвинул табуретку и быстро сел, я немного оттолкнулась от него и отползла обратно на кровать.