Лето в Российской империи - Дарья Кузнецова,Виктор Фламмер (Дашкевич),Игорь Евдокимов,Александра Лавалье,Тимур Суворкин,Дарья Эпштейн,Женя Гравис Страница 159

Этот старик все еще был там. Варя разглядела его сквозь стеклянную витрину и поразилась, увидев его худым и сутулым, таким, каким он и был на самом деле. Теперь, взрослыми глазами, она видела, что изюмные морщинки, которые так завораживали ее, были следами усталости и долгого стояния за прилавком. Она видела, что руки его чуть подрагивали, когда он вытягивал их, указывая на то или иное пирожное, а ноги, хоть и старались быть резвыми, уже не носили тело так бойко, как десять лет назад, и шаркали по полу, придавая походке некоторую нелепость.

Хоть детство более и не придавало этому месту сказочный флер, Варя решила войти. У нее при себе было немного денег, еще из тех, что присылали ей в институт на всякий непредвиденный случай, и она сочла, что этот случай вполне может быть покупкой первого в ее взрослой жизни кренделька.

Хозяин узнал ее. Его худое лицо украсилось искренней улыбкой, и тут же снова стало ликом доброго волшебника.

— Барышня Варвара! Неужто вы?

Варя смущенно потупила глаза, но потом осмелела и посмотрела прямо на старого знакомца. Здесь, в этом месте из прошлого, она наконец почувствовала себя в безопасности. Тревога осталась снаружи, и стеклянные витрины защищали от нее надежно, словно каменные стены замка.

— Я, Петр Стефанович.

Имя владельца значилось в названии кондитерской, а его отчество всплыло в Вариной памяти, сказанное материнским голосом. Переступая порог, она была уверена, что не помнит ни того ни другого, но внимательность и атмосфера кондитерской помогли ей поприветствовать старика достойно.

— Совсем взрослая, – протянул Петр Стефанович и тут же спохватился: – Простите мне эту вольность, Варвара Дмитриевна, но ведь я вас знаю почти всю жизнь. И матушку вашу прекрасно помню. Чудесная была женщина! Такой доброты, такого характера!

— Да, – подтвердила Варя. – А еще она была красавицей.

Слова кондитера были ей приятны, и в то же время они кольнули ее незаживающую душевную рану. Мать умерла три года назад, но время не сглаживало боль потери. Варе казалось, что она сжилась с этой болью и научилась ей не подчиняться, но боль становилась сильнее, стоило кому-то коснуться воспоминаний.

— Еще какой, – сказал кондитер. – Ну а вы, Варвара Дмитриевна? Как вы теперь живете?

Пользуясь затишьем в клиентуре, старик присел на табурет, и Варя коротко рассказала ему о Смольном институте и своем возвращении домой. Петр Стефанович слушал внимательно. Его проницательные глаза то и дело скользили по лицу девушки, читая то, что она не могла облечь в слова. Он сумел уловить ее неуверенность в будущем и страх перед самым вероятным поворотом – скорым замужеством.

— Что же, Варвара Дмитриевна, – сказал он, когда она замолчала. – Вы молоды, не бедны и обладаете лучшим богатством – свободным временем. Есть столько достойных занятий для молодых и образованных барышень! Вам всего-то и нужно, что найти то, которое придется по душе.

— Да вот только как же это сделать? – кротко вздохнула Варя.

— Попробовать их все, а как же еще? – тут же ответил Петр Стефанович. – Спешить вам некуда, Варвара Дмитриевна. Вы ведь только вернулись. Осмотритесь. Иной раз и так бывает, что призвание вас находит, а не вы его.

Варя улыбнулась. Последние тени страхов покинули ее, и она посмотрела на кондитера с благодарностью, глубину которой смущение не позволило облечь в слова. Это была первая дружеская речь, которую она услышала после возвращения, и в этой речи не было попыток направить ее на удобный путь, зато были попытки внушить ей уверенность в своих силах.