Мемуары мавра - Лайла Лалами Страница 19

После того как мой отец потерял руку, в городе его стали звать Мухаммад Однорукий. Казалось бы, это должно было стать препятствием в его деле, но вышло совсем наоборот: прозвище позволяло ему выделиться среди прочих нотариусов, и о нем вспоминали всякий раз, когда требовались его услуги. «Нужно оформить договор? – говорили люди. – Идите к Мухаммаду Однорукому, он обо всем позаботится». Или: «Хочешь развестись с женой – сходи к Мухаммаду Однорукому, он держит язык за зубами». Или: «Можешь поговорить с этим хитрым судьей, если нужно, только возьми с собой Мухаммада Однорукого, чтобы он записал каждое его слово».

С годами о моем отце пошла слава как о надежном и добросовестном нотариусе, чье поведение отражало чувства, наиболее подобающие событию: радость по поводу свадьбы, разочарование при разводе, восторг при подписании нового договора или печаль при расторжении давних отношений. Таким образом отец перезнакомился почти со всеми жителями нашей части города, ведь он общался с ними в самые значимые дни их жизни и был свидетелем их самых личных переживаний.

Иногда отец сдавал своего осла в аренду местным землепашцам или торговцам, чтобы получить дополнительный доход или выручить друга. Мать временами подрабатывала, помогая невестам на роскошных свадьбах, но отец редко ей это позволял, потому что не одобрял таких нарочитых проявлений радости. Аллах благословил родителей еще тремя здоровыми детьми – моей сестрой Зейнаб и братьями-близнецами Яхьей и Юсуфом. Дядя Абдулла, отец четырех дочерей, относился ко мне и моим братьям как к сыновьям, которых у него никогда не было. Жили мы не богато, но, как я уже говорил, счастливо.

Когда мне исполнилось семь, отец принес мне джелабу из лучшей шерсти в Аземмуре и отвел меня к факиху[14] нашей мечети. Отец хотел, чтобы я научился читать, выучил наизусть Священный Коран, а потом поступил в Аль-Карауин, в надежде, что я пойду по его стопам. Мой возлюбленный отец рассуждал, что Аземмур – растущий город, а растущему городу нужны купчие и договоры, и он легко и часто представлял себе, как я занимаюсь их составлением при свечах. Но меня не слишком вдохновлял образ усердного летописца событий чужой жизни. В школе я днем слушал уроки, но слишком часто задавался вопросом, почему мне не разрешают играть на улице, как остальным детям нашего квартала.

Ощущение несправедливости особенно обострялось по вторникам, в базарный день, потому что остальные мальчишки могли бегать где вздумается, разглядывать прилавки с товарами, есть сладости, смотреть на танцоров или заклинателей змей или искать неприятности на свою голову, а мне приходилось сидеть в темной затхлой комнате и слушать факиха. Вскоре я начал прогуливать школу, чтобы предаваться своему любимому досугу – бродить по базару. Там я видел гадальщиков, знахарей, травников, аптекарей и нищих. Они обещали здорового ребенка, жизнь без боли, сговорчивого мужа, покорную жену или путь в рай – возможно, разные варианты одного и того же, но то, что они рассказывали или предсказывали, утешало людей, вдохновляло их, позволяло им представлять себе будущее, в котором они себе прежде отказывали.

В один из вторников на рынке я обратил внимание на новый шатер. Сделанный из пугающе черной ткани, он, в отличие от других шатров в этом ряду, был закрыт. Снедаемый любопытством, я приподнял сбоку полог шатра и незаметно проскользнул внутрь. Не сразу мои глаза привыкли к душной темноте. Зловоние потных мужских тел смешивалось с запахом требухи, доносившимся из соседней лавки. Но вскоре я смог различить пару дюжин зрителей, людей разного возраста и положения, торговцев в льняных накидках, землепашцев в залатанных джелабах и евреев в традиционных черных одеяниях. Они сидели вокруг узкой кушетки, на которой лицом вниз лежал мужчина в одних шароварах. Казалось, он спал. Над ним возвышался высокий знахарь с пронзительным взглядом и широкими ноздрями. На голове его был тюрбан.