Мемуары мавра - Лайла Лалами Страница 20

Знахарь говорил мелодичным голосом с акцентом, который я по молодости не смог распознать.

— Этот несчастный, – говорил он, – страдает от постоянных болей в плечах и шее. Днем она терзает его и мешает выполнять работу. По ночам она мучает его и не дает уснуть. Что это за жизнь? Я к вам обращаюсь! Как может человек терпеть такие страдания? Старшие учат нас: если ты колышек, терпи удары, но если ты молоток – бей. Сегодня я покажу вам, что вы не обязаны быть колышком. Я начну с подготовки этого человека к лечению.

Он потер ладони – я заметил, что на одной из них был лишний палец, отходящий от большого, – и провел ими по шее и плечам пациента, несколько мгновений глубоко массируя их. Хоть я и слушал его, но не мог оторвать глаз от этого лишнего пальца. Я думал: не больно ли ему? Пользуется ли он им, чтобы брать в руки предметы? Проще или сложнее ему есть и мыться? И, наверное, еще я думал о том, почему знахарь не нашел способа исцелить себя прежде, чем взялся лечить недуги других.

Затем знахарь взял стеклянную чашку, перевернул ее вверх дном, поместил внутрь свечу и подождал, пока стекло не нагрелось.

— Именем Аллаха, – прошептал он и быстрым движением убрал свечу и поместил горячее стекло на спину человека. Кожа поднялась внутри чашки, словно тесто на горячей сковороде. – Хиджама[15] снимает боль, как старую, так и новую, – сказал знахарь. – Она улучшает ток крови в теле, повышает выносливость, возвращает молодость. Если вы упали с лошади и повредили колено, если вы поскользнулись на полу хаммама и ушибли спину, если вы таскаете ящики в порту и переутомили плечи – во всех этих случаях вам поможет хиджама.

Теперь пациент был весь покрыт горячими чашками, которые возвышались разноцветными башенками на черном поле его спины. Хотя в шатре уже стало невыносимо жарко, он не двигался и не жаловался. Я решил, что это хороший знак. Когда знахарь начал снимать чашки, после каждой из них оставалась круглая припухлость.

В шатре воцарилась тишина. Все жаждали увидеть, сработает ли лечение. Пациент сделал глубокий вдох, словно просыпаясь после долгого и приятного сна. Только когда он сел, я заметил, что у него одна рука, но не успел развернуться, как оказался лицом к лицу с отцом. Мы смотрели друг на друга, в равной степени удивленные этой встречей. Знахарь протянул отцу стакан воды.

— Выпей, – сказал он. – Это для твоего здоровья.

Но отец оттолкнул стакан. Здоровой рукой он схватил меня за капюшон джелабы и пинками гнал до самой школы, где, заполучив меня в свои руки, факих лупил меня тростью по пяткам, пока они не опухли. Таково было мое наказание за прогул.

С моим обожаемым отцом часто так бывало. Годы учебы в Аль-Карауине внушили ему глубочайшую веру в важность образования, необходимость дисциплины и истинность нашей веры. В отличие от матери, питавшей меня рассказами о разных былях и небылицах, отец, хоть и любил меня, часто заговаривал со мной только для того, чтобы поправить или дать совет, поэтому я научился держать язык за зубами в его присутствии. Надеясь исцелить меня от любви к базару и пробудить интерес к закону, он начал брать меня с собой на встречи с клиентами. Но я молчал. Молчание научило меня наблюдать. Молчание делало меня невидимым для говорящих. Год за годом я смотрел, как отец пишет договоры для других, и начал задумываться о том, каково быть богатым торговцем, а не простым писцом.