Лето в Российской империи - Дарья Кузнецова,Виктор Фламмер (Дашкевич),Игорь Евдокимов,Александра Лавалье,Тимур Суворкин,Дарья Эпштейн,Женя Гравис Страница 35

И это все? Не зная, что делать дальше, Тихон произнес банальное:

— Должно быть, я помешал вашей прогулке…

— Вы правы. Утро – единственное время, когда я могу побыть одна, весь остальной день вокруг меня люди.

Ничего себе! Так откровенно его еще никто не выпроваживал.

— Я не уйду! – не успев подумать, заявил Тихон. – Все это время я караулил вас на этой тропе, чтобы извиниться!

Лидия Тимофеевна усмехнулась:

— В горах много троп, вы могли караулить меня до зимы.

— Тем более!

— Но вы уже извинились…

— Не верьте мне! Мне совсем не стыдно! Я с удовольствием подсматривал бы за вами снова, если бы вы дали мне такой шанс!

Лидия Тимофеевна слегка покраснела:

— Вы просто хам.

— Несомненно. Издержки профессии, часто вынужден называть вещи своими именами. Я не представился вам: Тихон Петрович Пересветов, московский судебный следователь.

— Следователь? Теперь понятно, откуда у вас такая мания… наблюдать.

Тихон шутливо поднял руки:

— Все! Сдаюсь! Не гоните меня, позвольте составить вам компанию…

Лидия Тимофеевна притворно вздохнула:

— Оставайтесь. Издержки моей профессии – притворяться гостеприимной.

Некоторое время они ехали молча. Тихон искоса наблюдал за своей спутницей. Она была спокойна и будто искренне наслаждалась прогулкой.

— Рад, что вы не печалитесь. В городе болтают… разное. Но, поверьте, князь не такой человек, чтобы сожалеть о нем.

Лидия Тимофеевна глянула на него с изумлением, а затем засмеялась неожиданно, будто что-то вспомнила.

— Чему вы смеетесь?

Она некоторое время разглядывала Тихона, будто решала, можно ли ему доверить тайну, а потом фыркнула и сообщила:

— Князь прислал мне лимон!

— Что?

— Лимон! В бархатной коробочке!

— Весьма… необычный жест, – осторожно заметил Тихон.

— Конечно, там была еще прощальная записка. Но лимон! Я теперь в смятении, как поступить. Есть его вроде как неэтично, все-таки памятный подарок. Мумифицировать его? Вот вы бы как поступили?

— Выкинул в окно. – Тихон буркнул, не подумав.

— В окно нельзя! Еще зашибет кого. Говорить будут, что брошенная госпожа Тихомирова ума лишилась от горя, фруктами кидается…

— Вы так легко об этом говорите…

— Я не боюсь осуждения. Это вы – на курорте, а я здесь выросла. Вы знаете только блестящие дома на набережной, а за ними еще целый город, люди, для которых я уважаемая дочь своего отца. Ялта меня бережет. Через несколько недель болтуны разъедутся, а я останусь. Здесь некому судить меня. Люди в Ялте – либо моя семья, либо те, кто работает на мою семью. Одни меня любят, другие боятся. А те, кто болтает, – они чужие. Вам кажется, что вы видите позор брошенной женщины. В Москве, возможно, было бы так. А здесь все знают, что я просто вежливо принимала дорогого гостя. Вы не заметили? На курортных набережных не бывает настоящих чувств, только игра в лучшую жизнь. Осень придет, и все забудется.

Лидия Тимофеевна замолчала, а Тихон был рад, что она позволила себе ему открыться. Ведомый нежностью, он протянул к ней руку – и тут же охнул от неожиданной боли. В запястье ему, будто выпущенный из рогатки, врезался небольшой, но довольно острый камень. Тихон обернулся и увидел на тропе чуть выше бритого парнишку в турецкой тюбетейке. И действительно, с рогаткой.

— Это еще кто?

— Моя охрана, – не оборачиваясь, объяснила Лидия Тимофеевна. – Предупреждает…