Лето в Российской империи - Дарья Кузнецова,Виктор Фламмер (Дашкевич),Игорь Евдокимов,Александра Лавалье,Тимур Суворкин,Дарья Эпштейн,Женя Гравис Страница 47

Пот струился по лицу, рубаха липла к спине. Воздух казался вязким, как смола. С каждым шагом силы уходили; хотелось лечь в тень, прижаться к земле – но кругом ни дерева, ни облака.

Он остановился, стянул летнюю шляпу и утер пот со лба. Мир плыл перед глазами. Так и угореть недолго…

И вдруг – белое.

Мелькнуло меж колосьями, будто платок, брошенный на ветер. Он потер глаза, прищурился…

Пропало. Потом снова – тонкая полоска, мелькающая в глубине поля. Что это? Полоска ткани? Женская рубаха? Солнечный блик?

— Эй, кто там в поле бродит? – крикнул он. Не то чтобы ему хотелось якшаться со здешними крестьянами, но, судя по участившемуся стуку сердца и тяжкому дыханию, компания бы ему не повредила.

— Эй, слышишь? – снова позвал он и умолк, ожидая ответа.

До его ушей донесся звук. Знакомый, но явно неуместный в его обстоятельствах. Привиделось? Он прислушался. Звук не унимался. Тихо, сперва едва различимо, потом яснее – плач ребенка. Где-то там, среди колосьев?

— Дьявольщина какая-то, – прошептал он, вновь утирая пот. Откуда здесь ребенку взяться? Мать, что ли, взяла с собой в поле? Или… Он похолодел от этой мысли. Может, младенца бросили здесь намеренно? Избавиться решили от крохи? Оставили в поле – да и черт с ним!

Он остановился нерешительно. Что делать? Лезть туда? На поле? Ему? Скажете тоже! Но пройти мимо… Пройти мимо не по-божески будет.

Младенец вновь заплакал. Это сняло последние сомнения. Он знал: если пройдет сейчас мимо, если бросит ребенка умирать среди колосьев, этот плач будет преследовать его до скончания дней.

Пошатнувшись, будто пьяный, он сделал шаг в сторону поля. Второй. Третий. Развел руками колосья.

— Эй, кроха! Где ты? – хрипло крикнул он.

Ответом был лишь плач.

Он двинулся вперед, наугад, раздвигая колосья. Рожь шуршала, цеплялась за рукава, лезла в лицо, шлепала по глазам, смыкалась над головой. Плач то приближался, то вдруг затихал. С каждым шагом жар становился нестерпимее – будто не в поле сунулся, а прямо в печку. Воздух загустел, дыхание прерывалось; сердце билось попеременно то в груди, то в висках. Он попытался крикнуть, позвать младенца еще раз – и не смог.

Вновь мелькнуло что-то белое. Вот оно слева, а вот – уже справа, мчится с такой скоростью, что глаз не успевает проследить. Голова закружилась. Он покачнулся, схватил рукой воздух, почти упал, но каким-то чудом удержался на ногах.

Опять мелькнуло средь колосьев. Он рванул ворот рубахи, сдавивший горло. Согнулся. Вгляделся. В ушах звенело. А по полю… По полю, словно не замечая препятствий, бежало… что-то. Похожее на девушку в белом платье, с черными, цвета воронова крыла, волосами. Только… Только не может так бежать человек. Так быстро. Проходя сквозь колосья, исчезая и вновь появляясь.

Он просипел что-то нечленораздельное. Звон в ушах все нарастал. Он помотал головой, отфыркиваясь, словно бык. Посмотрел на дрожащие руки. Зажмурился. Звон все громче и громче… Да только не звон это вовсе. Не звон, а детский плач. Истошный, режущий уши. И звучит он из-за спины. А громче и громче потому… Потому что приближался! Будто огромный ревущий младенец полз сейчас за ним по полю, подминая огромными ручищами рожь, разевая в диком крике рот, способный проглотить его целиком…

Из последних сил он метнулся вперед. Упал. Поднялся. Вновь побежал. Свалился. Вцепился пальцами в землю. Пополз вперед на карачках. Куда угодно. Только быстрее. Только отсюда. Только бы не слышать. Только бы не обернуться и не увидеть…