Лето в Российской империи - Дарья Кузнецова,Виктор Фламмер (Дашкевич),Игорь Евдокимов,Александра Лавалье,Тимур Суворкин,Дарья Эпштейн,Женя Гравис Страница 48

Подняв себя диким усилием воли, он вновь побежал – и наткнулся прямо на нее.

Девичья фигура в белом платье стояла спиной к нему.

— По… Помоги… Умоляю… – прохрипел он и шагнул навстречу, но земля качнулась под ногами. Споткнулся. Упал на колени.

Женщина медленно повернула голову – и он увидел, что лица у нее нет, лишь дрожь воздуха, будто жар поднимается из самой земли. Она подняла руку, указывая на него невозможно длинным корявым пальцем с треснувшим и заскорузлым ногтем.

Дикий крик за спиной становился все громче и громче.

Он не мог больше терпеть. Подвывая от ужаса, обернулся – и не увидел ничего. Лишь ряды колосьев, поломанные и примятые там, где он бежал и полз. Повисла тишина – такая неподвижная, что сама по себе становилась шумом, будто кто-то заливал воск в уши.

Он вновь перевел взгляд на женскую фигуру. Та так и стояла, подрагивало марево. А потом… Сорвалась с места. Помчалась к нему с нечеловеческой прытью. Схватила кривыми пальцами за грудь, запустила их под кожу, дернула на себя – и потащила по полю…

Когда крестьяне, отдохнув, вернулись к работе, солнце уже ушло из зенита. Над лесом темнела грозовая туча, обещая ночной ливень и короткую передышку от жары.

Они были уже рядом, когда изо ржи выбежал человек. Глаза остекленели, прилипшая к телу рубаха разодрана. Он шатался, хватал воздух, будто тонущий. Сделав несколько шагов, он рухнул лицом в пыль.

Крестьяне подбежали, перевернули – и отшатнулись, столь ужасным было его багровое лицо с вылезшими из орбит глазами.

— В белом платье… мчится… там… среди колосьев… – прохрипел мужчина и испустил дух.

Колосья тихо покачивались на ветру, будто кто-то невидимый прошел по ним следом.

II

Всем иногда полагается отдых.

Посреди объявшей центральную часть страны летней жары Владимир Корсаков пришел к выводу, что к этим «всем» относится и он сам. А потому согласился на предложение знакомых, Храниловых, перебраться на пару недель в их старую усадьбу под Звенигородом, которой они все равно почти не пользовались, предпочитая жить в Петербурге и выбираться в усадьбу лишь раз в пару лет. Тем более что сами они отправились в Ниццу, оставив присматривать за домом старика-деда и не менее древних слуг, скользивших по коридорам, будто призраки.

Такое безлюдье Корсакова вполне себе устраивало. В его распоряжение перешел весь барский дом, а дед Храниловых, Авксентий Михайлович, обитал в одном из флигелей, из которого выбирался разве что приглядеть за любимым садом.

Владимир поселился в большой зале с колоннами, пустой и прохладной даже в самую жару, чего нельзя было сказать о маленьких и душных спальнях. Из мебели – один лишь широкий диван, служивший ему постелью, да тяжелый стол, на котором Корсаков ставил стопки прочитанных книг, а по вечерам он раскладывал пасьянс.

Иногда в тишине раздавался глухой гул, будто в стенах дышали старые аммосовские печи[16]; а в налетевшую вечером непогоду дом весь отзывался на ветер, дрожал от грома, поскрипывал и, казалось, готов был треснуть пополам. Когда молния полосовала небо и на миг освещала все десять окон, в пустой зале становилось даже жутковато – только приятно, как в детстве, когда знаешь, что непогода ни за что тебе не навредит. К страхам, реальным и опасным, Корсаков успел уже привыкнуть.