Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 50

«Как?» – переспросила я.

«Ну вот, – он указал рукой на деревце, – чтобы веточкам к солнышку пробраться, корни надо отрастить – есть-пить, жить корнями. Не в них жизнь, а через них идет. Так и мы живем через смерть родни своей, через память. Так только и можно любить – когда памятно и больно».

«А не бывает, чтоб не больно?» – мне и нравилось, и не нравилось, что он говорил, – не хотелось боли.

«Не, Нют, не бывает. Коли не больно, то и не любо. И хотел бы сказать, что бывает, да совру – недорого возьму, а ты и поверишь. Кого бы ты ни повстречала, кого б ни полюбила, а все одно – не бывать вам навек вместе!»

«Ну ладно, дед, – я ткнула его в бок, – это отчего ж, неужто от меня непременно мужик сбежит?»

«Да отчего ж сбежит? Может, просто помрет раньше, – дед тяжко вздохнул, – или ты, или он, а как ни крути, кто-то один останется».

Я задумалась – а ведь и правда. Вот они с баб Дуней друг друга любили, не пересказать – уж правда душа в душу, я маленькая тогда была. А все одно – заболела она тяжко, за месяц ссохлась вполовину, да и померла.

Уж как он тогда убивался, мама думала, что не сдюжит дед, ан ничего – со временем отошел, правда, больше не женился, были бабы, которые хотели его в мужья, – такого кто б не хотел, непьющий да работящий. Сладил дом в лесу, стал лесничим. И ниче – выправилась его жизнь, затянулась рана, запеклась, да сухой коркой и отвалилась. Живет теперь бобылем среди зверья, но вроде не тужит.

«Да ну ее, любовь эту, – я махнула рукой, – тебя послушать – так одни только слезы».

«И радость, Нютка, радость такая – что и не описать, – голос его изменился, стал ниже, теплее, – иногда, бывало, гляжу, как Дуняша моя улыбается, и так полно и вольно делается, будто небеса к тебе в сердце постучались».

Я поглядела на него с завистью, до того у него лицо вдохновенное стало:

«Ох, дед, и я так полюбить хочу!»

«Упаси тебя бог! – чуть отшатнулся он, остановился, огляделся. – Вот мы и дома».

«А я и не заметила», – мы и правда подошли к его двору.

В ту дедову отлучку я почувствовала, что мне стало с Анджеем как-то неловко. Когда дед наскоро собрался и ушел, я достала Люськин учебник и стала его перелистывать, сестрицу вспоминать, то одно, то другое – перебирала наше с ней прошлое, которое тоже – было вот как эти страницы.

Анджей тихо спустился из-под своего потолка, я даже вздрогнула – так тихо он подошел.

«Ты всегда меня боишься», – как бы извиняясь сказал он.

«А ты всегда ходишь неслышно, – я показала учебник, – это я принесла, чтобы русский учить. Для тебя».

Он поглядел на меня чернющими глазами, присел рядом, молчит.

Я ощетинилась:

«Ну?!»

«Давай учить».

Бумаги не было, перьев тоже. Мы тогда в школе чаще углем писали, а кто побогаче – так пером.

«Как же учить-то тебя?»

Я встала – подошла к печке, вытряхнула угольки остывшие:

«На, бери, будем на печке беленой писать, потом ототрем».

И стали мы с ним буковки выводить.

Он пишет и на меня посматривает, пишет и посматривает. И вижу, что улыбается и старается не улыбаться. И самой так смешно от этого, и тоже смех наружу просится.

Я не выдержала – прыснула, да и он подхватил, стоим хохочем оба ни с чего.

Я говорю по-русски:

«Ты чего смеешься?»

Он понял, кивнул:

«А ты?»

И снова смеемся – два дурака.

Он меня тогда научил в одну игру играть: наливаешь таз с водой, нужны две лодочки. Тогда он вырезал сам из древесной коры, а можно все что угодно – хоть крышечки от молочных бутылок, хотя нет, не пойдет – слишком легкие, ну в общем, что-то, что на воде держится – будто лодка. Лодочки ставятся по противоположным краям – и вы начинаете дуть на них одновременно. Да так, чтобы твоя лодочка к другому краю пристала, а чужую лодку от своего края наоборот – отдувать, чтобы к своему краю не дать пристать. Ничего сложного.