Лето в Российской империи - Дарья Кузнецова,Виктор Фламмер (Дашкевич),Игорь Евдокимов,Александра Лавалье,Тимур Суворкин,Дарья Эпштейн,Женя Гравис Страница 56

— Природу вижу. Холмы. Леса красивые. Речка у вас тут. Поля.

— А я вижу осколки, Владимир Николаевич, – серьезно сказал Ладыжин. – Руины, оставленные великим землетрясением.

— Это которым? – не понял Корсаков.

— Реформами покойного государя. Он великое дело сделал и, конечно же, хотел как лучше, а получилось… Большая часть земель, отошедших крестьянам, бесполезна. Клинья, облоги… Чересполосица[22], одним словом! Мужики воют от того, как все перемешано. Ни пройти, ни проехать. Все друг другу мешают. А почему? Потому что головы светлой нет. Вот мы бы ее и дали. В старину же как было? Мужики говорили: «Мы ваши, земля – наша». А теперь как вышло? Ни у нас, дворян, ни у них, крестьян, хозяйство не держится. А ежели бы у Александра Александровича дело пошло да слава о нем разлетелась, то крестьяне бы сами стали к нему приходить. Он бы вкладывал деньги в новые земли, расширялся. Больше земли – больше денег, больше работы для крестьян. И все при деле! Растет мужицкая сознательность!

— Экий вы, право, социалист…

— Да ну вас, Владимир Николаевич, уж простите! – расстроенно махнул рукой Ладыжин.

— Ну, простите, Степан Федорович, не хотел вас обидеть. Итак, вы собирались в сем прожекте участвовать из идейных, так сказать, побуждений. Крутицын, понятное дело, хотел продать землю, прокутить вырученные, а потом продолжать проматывать то, что начнет приносить предприятие. А Авксентий Михайлович что?

— А Авксентий Михайлович против был, – ответил Ладыжин. – Но это вы у него сами спросите. Подъезжаем.

VI

Солнце медленно клонилось к западу, удлиняя тени от яблонь в старом саду. Корсаков, Хранилов и Ладыжин тихо пили чай на веранде. Владимир кратко пересказал собеседникам события предыдущего дня, а затем с интересом воззрился на Авксентия Михайловича:

— Выходит, вы один были против идеи Ветошина?

— Был, – невозмутимо ответил Хранилов, прихлебывая чаек.

— А с чего так?

— А с того, что фантазии это все. Химеры. Вредные к тому же.

— Ой, опять ворчишь по-стариковски… – застонал Степан Федорович.

— Ничего не ворчу. Сами подумайте, Владимир Николаевич, а что мне с этой всей кутерьмы? Ветошин прогресс вперед собирался двигать и деньги грести. Крутицын – их проматывать. Степан Федорович, понимаете ли, о мужике печется. А мне-то что? Я в деньгах не нуждаюсь – много ли на старости надо? Из всех радостей – садик. А теперь представьте: начнет эта троица тут шуметь. Лес валить. Поля обрабатывать. Завод строить. Что с моим садом тогда станет?

— Да ничего с ним не станет! – устало и явно не в первый раз сказал Ладыжин.

— Станет, уж поверь. Не для того я его растил, не для того привозил из Индии растения и их выхаживал в нашем климате.

— Ох уж мне эта твоя Индия, – простонал Степан Федорович. – Верите – нет, он мне все уши про сей благодатный край прожужжал! Право слово, мне скоро начнет казаться, что я сам там побывал, так мне все уже знакомо!

— И вообще, эти ваши прожекты реализовывать надо где-нибудь на юге, а не у нас, в Звенигороде! – продолжил Авксентий Михайлович, будто и не заметив ворчания своего приятеля. – Нечего портить. Что природу, что мужиков. У нас тут боры, курганы, городища… Пушкин рос, в конце-то концов![23] Древность и покой, в общем. Так что хоть и совестно мне такое говорить, а есть что-то поэтическое в том, что Ветошин смерть свою нашел от полудницы. Хотел прогресс, а получил тьму народную…