Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 67

— Ба? – я мотнула головой, указывая на шкатулку.

— А тебе не нужно к занятиям готовиться? – она лукаво улыбнулась.

— Нужно, конечно, – я и не собиралась отнекиваться, – но… что было дальше? Дед Мирон же вернулся?

— Вернулся, – кивнула головой бабушка, встала, подлила нам в чашки кипятку.

Анна 1942

Он вернулся на следующий день, ближе к обеду, как увидал меня с разодранным лицом, так тут же к Анджею на чердак и кинулся:

«Ах ты поганец! Ах ты фашист проклятый!»

«Дед, дед, – я бросилась к нему, повисла на руках, – что ты, не он это, НЕ ОН!»

«Не он?! – опешил дед Мирон. – А… кто?»

«Там… – я указала в сторону холодной баньки, – там…»

И тут вдруг меня прорвало… Я вцепилась пальцами в лацканы его кожушка, словно в спасательный круг, и как давай реветь… громко, навзрыд.

Зудящая, тяжелая волна прокатывалась через меня вверх-вниз, вымывая страх и боль. Я роняла горячие слезы в мертвый кроличий мех, чувствуя, как теплые дедовы руки крепко обхватывают меня и прижимают голову к груди.

«Ну-ну, что… ты, Нюшенька, что?» – перепугался он.

Тут и Анджей с чердака спустился.

«Что тут сталось-то у вас? – дед переводил взгляд с меня на него и обратно. – Ну?!»

Я губу закусила, стараясь успокоиться, – чего реветь-то попусту – чай, слезами делу никак не помочь. Постояла, подышала глубоко.

«Пойдем», – вышла в сени, накинула пуховый платок и махнула рукой.

Анджей, само собой, остался в доме.

Недоумевая, дед шел за мной в баньку… и, увидев мертвого цыгана на полу, упер руки в бока:

«Мать честная, да это ж Сашко!»

Он глянул на меня круглыми глазами:

«Рассказывай!»

Я и рассказала все без утайки, как объявился на нашем дворе приблудный цыган, проволок по дровам, сдернув с забора, едва не удушил волосами, а потом притащил сюда и скинул портки. Правда, про то, что мы до этого с Анджеем в бане сидели, – я говорить не стала.

«Попортить тебя успел?!» – спросил дед, пытливо глядя в глаза.

«Не… – выдохнула я, – опередила я его ножом».

«Дела-а-а…» – он смотрел на пол, буро-черный от засохшей крови.

Я снова всхлипнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу: «Что будет-то теперь?»

Он постоял, посмотрел, почесал бороду:

«Ты не реви-то, ниче не будет, – и легонько толкнул меня в плечо, – ниче… Значится, давай так – щас положим его вдоль баньки, где поленница, я дровишками его и завалю, а как стемнеет, свезу на салазках на болото, снежком присыплю, никто и не заметит. А по весне, как размерзнет, болото его и сожрет, нечего мразь такую хоронить. Ну и знаешь – прибраться тут надо бы, пол хорошо выскоблить».

«Он, знаешь… он едва меня не удушил. Моей же косой. Помнишь, те девки с дальнего хутора?»

Дед прищурился, соображая:

«Так може то не немец тех девок, а вона кто! Ах пога-а-а-нец! Душегуб проклятый!» – дед повел носом – пахло зарождающейся гнилью.

Я покивала, открыла рот, чтобы еще что-то сказать, но дед Мирон меня перебил:

«А этот что ж не заступился?» – имея в виду Анджея.

«Все так быстро было, он и не видел, как Сашко пришел, орать я не стала, побоялась, а потом сразу же прибежал, как выстрел услышал, – я чуть улыбнулась, – с кочергой!»

«С кочергой, говоришь, супротив пистолета? – дед тоже хмыкнул. – Ладно, хорош лясы точить, давай-ка подсоби мне».

Обмотали мы покойнику голову тряпицей, повернули на пузо, чтоб кровянь по полу не размазывать, и рывками (он за голову, я за ноги) оттащили, сложили недалеко от баньки, тряпками укрыли, а сверху поленьями.