Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 72

Залаяла собака…

«Скорей, скорей…»

Мы выбежали во двор. Жулик лаял и водил носом в сторону леса.

«Все, пропали» – мелькнуло в голове.

«Анджей!» – я схватила его за руку.

«К забору, к забору… – дед замахал на нас руками, – как только объявятся – прыгайте! Да сразу не бегите, схоронитесь до сроку!»

Я рванула Анджея за руку в сторону баньки и дровяника, быстро вскарабкалась по поленнице, он за мной. В голове мелькнуло давнее уже воспоминание, как Сашко сдернул меня с этого же забора, мелькнуло, да и сгинуло в ночной темени.

Одним глазом увидела я смутные силуэты – во двор входили мужики…

«Давай!»

Он прыгнул первый, я следом. Присели с обратной стороны и замерли.

«Ш-ш-ш-ш… – приложила палец к губам, – сиди тихо. Сейчас дед их в дом уведет, тогда пойдем».

Мужицкие хрипловатые голоса звучали раскатисто, вольготно, они были партизанами, хозяевами этого леса, этой земли. Смеялись, беззлобно переругивались.

А мы были беглые. Нам надлежало сидеть тише мыши, и тогда это мне показалось так нечестно.

Он оказался здесь – потому что любил свою семью и хотел их защитить, я – потому что любила его. А они – потому что любили свою землю. Почему же тогда одни горлопанят во весь рот, а другие волками беглыми под забором прячутся? Почему мы враги? Если каждого из нас привела сюда любовь?

Голоса стали тише, глуше, а потом и вовсе смолкли – дед завел их в сени. Я глянула в заборную щелочку – во дворе никого. И ладно. Поглядела на дедов дом – добротный, из толстых бревен сложенный, скроенный на века. Тоска закрутилась в груди темной тучей. Да делать нечего – нужно было идти.

Пробирались мы в предрассветной темноте почти наугад, опасаясь зверья местного. Анджей-то, увалень городской, шел так, что за версту слыхать.

А с рассветом вышли к болоту.

Я на Анджея глянула, меня смех разобрал – такой он был потешный, штаны ему короткие, почти до колен, он же высокий, ушанка дедова набекрень и шинель, как деревянная, колом стоит. Я смеюсь тихо, в кулак, и кажется мне, что красивее этого человека я на свете никого и ничего и не видела.

Он сам озирается – неловко ему:

«Погоди, вот поглядишь ты на мене потом». И хохочет.

Мы наскоро перекусили, нужно было торопиться, я нашла две длинные палки, очинила ножом два щупа, показала, как держать да болото тыкать, приказала только в мои следы ступать, иначе уйдет в трясину – я обернуться не успею, Топкое болото потому «Топким» и названо.

И пошли мы потихоньку – где по щиколотку, а где и глубже проваливаешься – болото холодное, ноги стынут, час-другой – и в ледышки превратятся, а останавливаться нельзя, тропка – она не про то, что тут аки посуху пройти можно, а про то, что пройти-то можно, а как встанешь – так и засосет.

Прошли мы с версту, наверное, вдруг слышу сзади его голос – «Анья, Анья…» Оборачиваюсь, а он от меня на десяток шагов отстал и ниже колен уже в болото ушел. Стоит, ногами топь молотит.

Я аж похолодела:

«Тихо, – кричу ему, – не шевелись, тихо стой. Я тебя вытащу, ложись на живот, – пробираюсь к нему так быстро, как могу, а он уже почти по пояс в трясине, я ему щуп кинула, кричу: – Держи».

Анджей за палку ухватился, тянется, зубы сцепил, взмок весь, а болото держит крепенько, с нашей трясиной не забалуешь.

Я на месте не стою, перехаживаю, но чую – потихоньку затягивает меня. На одном-то месте оставаться долго нельзя – пропадешь.