Последнее дело майора Чистова - Евгений Водолазкин Страница 74

— Гущин? – строго спросил я.

— Он самый. – Поняв, что его не будут бить, пленник преобразился. – Брат подполковника. Браслеты снимем?

— Это уж как начальство решит, – сухо ответил я.

На центральной аллее мы встретили Чистова и двух полицейских, завершавших обход кладбища. Выслушав мои объяснения, майор задумался. Мы двинулись к машине, а он всё не нарушал молчания. Гущин–2 тоже никак не проявлялся. Даже не спросил о наручниках. Вид майора Чистова почему-то заставил его изменить линию поведения. Подошли к машине. Задержанного посадили на заднее сиденье (на колени ему бросили гарнитуру), по бокам – полицейские. Чистов – рядом с водителем, и за рулем – я, водитель.

— Зачем? – не оборачиваясь, спросил майор.

Гущин-младший, как бы заскучав, уставился в окно. Знал, что вопрос относится к нему.

— Прикольно же. – Он с сожалением посмотрел на майора, не понимавшего таких простых вещей.

— А если я вас… Ну, допустим, посажу? Не свирепо, а так – года на два.

— За что, интересно?

— По приколу.

Чистов по-прежнему не оборачивался. С заднего сиденья раздалось озабоченное сопение.

— Просто брат говорил мне, что вы увлекаетесь потусторонним. Для вас же старался. Оборудование, опять же, покупал.

Проехали в молчании минут пять, и майор приказал остановиться у какой-то промзоны. Выйдя из машины, он открыл заднюю дверь и велел выпустить Гущина–2. Тот вышел, прижимая провода к груди – так, словно боялся уронить. На самом деле он боялся другого. Ему пришло в голову, что в таких местах останавливаются с одной-единственной целью… Эту цель ему не хватило духу назвать даже мысленно.

— Позвольте…

Из рук окаменевшего Гущина–2 майор вытащил гарнитуру. Бросил ее на землю и с хрустом по ней прошелся. Подумал – и еще раз прошелся, что, в сущности, было лишним: попав под ноги майору, никакая вещь уже не могла вернуть свой прежний вид. Таков был вес этого человека. Когда Чистов полез в карман, Гущин-младший побелел – в буквальном цветовом смысле. Вероятно, решил, что тот ищет пистолет.

— Брат относился к вам очень тепло… – прошептал Гущин-младший, но в глазах его не было уверенности.

— В самом деле? – Майор выудил из кармана ключ от наручников. – Жаль, что в свое время он забыл мне об этом сообщить.

Чистов подошел к задержанному и снял с него наручники. Скомандовал:

— Вперед!

— В какой… перед?

— В любой!

Майор увидел, как задрожали губы Гущина. Было что-то музыкальное в сочетаниигубы Гущина. Что-то, может быть, от губной гармошки. Он удалялся быстро, при этом рывками, припадая на правую ногу. Прикрыв поясницу левой рукой. Судорожно оборачивался, ожидая выстрела. А выстрел всё не звучал. Более естественной его походка стала лишь после того, как майор вновь занял свое место на переднем сидении. Машина привычно охнула, а затем молодцевато хлопнула дверца.

— Поехали!

Поехали. В прежнем составе – исключая Гущина-младшего: отряд, что называется, не заметил… Среди прочего потому, что состав едущих менялся, так что в конце концов в машине остались майор, Тоня, Лера и автор этих строк. Да и машина, если разобраться, была уже другой. Куда же мы все-таки ехали? Помню, как Тоня потом сажала цветы. Сказала негромко:

— Ну, вот: теплый летний денек.

Где она их сажала – на даче, на кладбище, под окнами на 11-й линии? Мы с майором удивились точности ее замечания. Ни одного лишнего слова. Нет, разумеется, подобные вещи высказывались и до Тони, но в этот раз произнесенное ею было единственно возможным. В этой короткой фразе отразилось не только определенное время года, но и то, что его в Петербурге долго ждали и что оно не могло не прийти. Вот что способны сделать всего две частицы –ну ивот . Уподоблю их частицам, вынимаемым из просфор. Они в богослужении не главные, но без них нет службы. Если кому-то мое сравнение покажется не слишком удачным, напомню, что принадлежит оно не Роману Сладкопевцу, а обычному (пусть и старшему) лейтенанту.