Последнее дело майора Чистова - Евгений Водолазкин Страница 75

— Ну, вот: теплый летний денек, – сказала моя бабушка, сажая цветы.

Говорю же: это очень известная фраза. Ею только и может сопровождаться посадка растений в летние месяцы. Может быть, как раз ее и произносят, занимаясь цветоводством на русском Северо-Западе. Высаживая, например, рассаду бархатцев – цветов мертвых. Бабушка тяжело опускалась на колени и совком взрыхляла землю. Солнце катилось за ближайший лес, было уже не жарко и безветренно. Я сажал цветы рядом и время от времени смотрел на бабушку. Думал, что это, может быть, последний теплый денек в ее жизни и что для нее он во много раз ценнее, чем для меня. Оттого-то эта фраза и запомнилась. То есть, я уже тогда знал, что ее запомню.

Голова идет кругом, и мысль расслаивается. Всё пытаюсь вспомнить, на чем же мы ехали. Ответ зависит от того, кто и куда. На черном минивэне марки «Фольксваген»? Помимо меня и майора, были брат погибшего, Лёлек в сопровождении конвоира, а также Тоня и Лера.

Подождите… Я путаю это с другой поездкой, внешне вроде бы похожей. Какова тогда была ее цель? Формально – навестить архив города Павловска. На деле же –пошуршать листвой . Старое, между прочим, петербургское выражение.

Опять я что-то путаю: листвы на земле тогда еще не было. Нечем было еще шуршать. Мы просто гуляли по Павловскому парку. Бездумно и беззвучно. Точнее, тишину нарушил я, обратив внимание гуляющих на обилие в этой парковой зоне руин. Выразил недоумение тем, что все сколько-нибудь крупные постройки парка отреставрированы, в то время как до малых архитектурных форм руки реставраторов не дошли.

— Это нарочно, – сказала Лера.

— Что – нарочно? – спросил я, подойдя к ближайшей руине. – Нарочно запущен процесс руинирования?

Лера улыбнулась.

— Это такая фишка при создании парка.

— И как же она называется?

— Руина.

Я не стал продолжать этот разговор. Даже отстал немного, чтобы обозначить легкую обиду. Этого, правда, всё равно никто не заметил…

Лера заметила. Подошла и взяла меня за руку. Поцеловала в висок.

— Прости.

Мы шли, держась мизинцами. Я почему-то думал, что так ходят только иностранцы. Ан нет: Чистов с Тоней шли точно так же. Это была довольно странная пара: толстый, тяжело ступавший майор и субтильная Тоня. Но было в этом и что-то трогательное.

Когда мы проходили мимо очередной руины, я все-таки не удержался и, приглушив нотки сарказма, спросил:

— И что же эти руины должны обозначать?

На этот раз мне ответил Чистов.

— А то, что всё на свете разрушается. Можно сказать, кончается. И жизнь тоже кончается, знаешь?

Теплый летний денек. Умом я понимал, что майор прав, но сказанного им не прочувствовал. Просто было какое-то ощущение тяжести.

— Мы же д-держимся за руки, – сказала Тоня. – Кто нас разлучит?

— Если поднимется настоящий ветер, какие там руки!

— Зачем он всё это говорит? – спросила шепотом Лера.

— Хочет ее позлить…

Я бросил взгляд на майора. Его лицо было мокрым от слез. Чистов остановился, и Тоня промокнула ему глаза бумажным платком. Мы прошли мимо них, как бы занятые беседой.

Они нас догнали.

— Просто мы з-знакомы с детства… – Не сбавляя шага, Тоня посмотрела на Чистова. – По какому-то недоразумению мы расстались на ч-четверть века, а теперь воссоединились. Но теперь настоящее – оно… Оно как бы распространилось на п-прошедшее, понимаете? И этих двадцати пяти лет – их, в общем, не было. П-правильно?