Несбывшаяся жизнь. Книга 2 - Мария Метлицкая Страница 82

Ничего этого не было… Но как это – не было? Выходит, и всей ее жизни не было – несчастливой и счастливой, с потерями и приобретениями, горестями и радостями, предательством и крепкой дружбой, слезами, бессонными ночами, взлетами и падениями – ничего этого не было? Тогда и ее не было, Лизы! Нет, все это было! Просто в другой, совсем иной жизни… Было – и осталось с ней.

От горничной, а Лиза называла ее исключительно так, пришло два письма.

«Бабуль, у меня все нормально. Работаю, устаю, но не жалею о своем отъезде.

Как ты и Тошка?

Люблю скучаю,

Аня».

Про Лизу ни слова.

«Ну и черт с тобой, главное, что Тошка со мной», – фыркала Лиза.

— Жива, и слава богу, – повторяла Мария. – Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!

К концу августа спала жара, вещи были разобраны, и Лиза наконец успокоилась – со всем справились, все пережили, все позади, и теперь можно жить. Можно начинать жить.

По вечерам Мария сидела на балконе, куда Лиза поставила старое кресло, и дышала воздухом.

— Все не могу надышаться, – говорила она. – Как хорошо, правда, Лиз?

— Правда. Все хорошо, – отвечала Лиза, а про себя думала: «Все у нас хорошо. Дочка не удалась, но это же мелочи, правда? Так, пустяки, а в целом у нас все отлично!»

* * *

Той ночью Лиза крепко спала. Никаких предчувствий, никакого беспокойства!

Разбудил ее Тошка:

— Ба, баба Маша зовет! Ба, просыпайся!

Лиза вскочила с кровати и бросилась в комнату Марии, так быстро, что запуталась в тапочках и чуть не упала.

Мария была бледной как мел, с посиневшими сухими губами и мокрым лбом.

— Мама! – закричала Лиза. – Что с тобой, мама?

Вела она себя совсем не как доктор – четко, разумно и грамотно, – а как обыкновенная, насмерть перепуганная дочь.

— Скорую! – шептала она. – Надо бежать в телефонную будку и звонить в скорую! Я сейчас, мам! Пару минут!

Слабая рука удержала ее.

— Не спеши.

Лиза замерла.

— Не спеши, – повторила Мария, – не надо. Пора, Лизонька, давно пора…

— Как это «пора», ты о чем? Никакое не «пора», сейчас, померяю давление, сделаю укол!

Мария закрыла глаза и качнула головой:

— Не надо.

— Мам, подожди, умоляю! – закричала Лиза. – Ну что ты, ей-богу! Мы же только переехали, у тебя такая хорошая комната, и света полно, и воздуха! Мам, тебе же нравится, да? Тебе нравится твоя комната? А балкон, ты же любишь сидеть на балконе! Прошу тебя, не уходи! Не оставляй меня, я же совсем одна, у меня только Тошка и ты…

Но ее уже не было. Мария ушла.

Как поздно она произнесла это слово – мама… «Гвоздь после плаща…» Не успела.

«Я не успела. Не смогла. Не захотела – так будет честнее. “Любовь больше нужна тебе” – так она сказала? Она же все время пыталась меня оправдать, подтолкнуть, намекнуть. Оправдать меня передо мной же самой. Значит, любила? Конечно любила. Прощала, каялась. Ждала… Ждала, что я откликнусь, приду к ней. Мама… Прости меня, мама. Прости.

Сколько будет еще непоправимых ошибок? Сколько еще ты, Лиза, будешь холить и лелеять свою гордыню? Хватит, ей-богу, остановись. Ты многое не успела, но многое еще можно поправить. Постарайся не опоздать».

Хоронили на старом Донском, где лежала мам-Нина и их мать, незнакомая Лизина бабушка.

Разрешение на захоронение с трудом выбил Иринин муж, подключив свои «серьезные» знакомства, на старом Донском давно не захоранивали.