Кодекс Данте - Ник Тошес Страница 122

Служанка и молодая поэтесса обменялись еще какими-то словами, сказанными полушепотом и на ухо друг другу.

Слушая их невнимательно, созерцая открывшееся перед ней новое, будоражащее воображение пространство, она так и не поняла, хотя взгляд ее проходил прямо через них, которая из двух женщин начала этот секретный обмен, но все же уловила достаточно, чтобы по отдельным обрывкам фраз сделать некоторые выводы: речь шла о некоем господине, занимавшем довольно высокое положение; о несчастье или падении некоей госпожи; о жестокости некоего ребенка; о ней самой и о том, какая она восхитительная и чудесная девочка, и еще обо все понемногу.

Служанка закончила разговор тем, что, перейдя с заговорщического тона на свой обычный, громко и ясно произнесла:

— Что ж, тогда позвольте поблагодарить вас.

— Мы еще увидимся? Мы еще когда-нибудь увидимся? – спросила певицу Джемма.

— Кто знает? – ответила молодая женщина. – Когда читаешь сказку, нельзя забегать вперед, заглядывая, что будет дальше. А в сказке нашей собственной жизни мы просто лишены возможности уступить этому соблазну. Одно могу сказать с уверенностью: когда я в следующий раз подниму смычок, чтобы запеть, то вспомню вас.

Затем последовали разговор с ее отцом и его молчаливое согласие поручить дочь заботам некоей дамы, недавно побывавшей при дворе герцога Миланского.

— Я здесь, чтобы научиться языку fin’ amors, магии и приключений, языку придворных дам и храбрейших в сражениях и нежных в обращении рыцарей.

— Я верю вам.

Так как она хорошо знала Эзопа на латыни и уже умела излагать его на простонародном итальянском, дама сочла за лучшее начать с того же Эзопа, переложенного на простонародный французский ста годами ранее. Это помогало ей замечать, что из латыни каждый из двух языков отбросил, что переделал, а что сохранил неизменным. Кроме того, она узнала различие в музыке обоих языков, произошедших от общей музыки латыни, бывшей матерью обоих.

Последующие месяцы Джемма жила в мире lais Мари де Франс, в мире «Окассена и Николетты», Ланселота и Персиваля, Кретьена де Труа и «Романа о Розе». В конце концов ее сердце едва не разбилось, когда Изольда разразилась слезами из-за того, что не узнала Тристана в «Безумии Тристана». Она даже дошла до «Энеиды», самой важной из triade classique, найдя очарование в октосиллабическом ритме куплетов поэмы, отдельные части которой – например, сцена с Лавинией, смотрящей из окна на палатку Энея, – глубоко тронули ее сердце.

El n’en pooit son oil torner;

Bien tost, s’ele poist voler,

Fust ele o lui el paveillon;

Ne pooit panser s’a lui non[99].

О, эти слова – ne pooit panser s’a lui non – «она не могла думать ни о чем, кроме него».

Кроме него. Да, когда-нибудь и у нее, как у героинь этих повестей, будет он. Джемма ложилась в постель, скрестив руки, как изображали мертвых, но лежащие на груди руки чувствовали бурлящую в ней жизнь, а закрытые глаза видели прекрасных рыцарей, вернувшихся из дальних походов; они подходили к ее ложу, один за другим, опускались на колени, почтительно склоняли голову и каждый приносил ей чудесную розу.

— Amors l’a de son dart ferue, – шептала она, ложась, словно в предвидении ожидающего ее исполнения желаний, – desi qu’ el cue soz la memelle[100]. – И пальцы шевелились, будто ощупывая пронзившую ее стрелу любви, а далее, со вздохом: – Ele comance a tressüer, a refroidir et a tranbler[101].