Инспектор артефактов - Даниил Светлов Страница 13

Я прошёл ещё несколько шагов. Дальше был отдел развития тонких навыков. Эти комнаты располагались в самом конце коридора, там, где стены становились толще, а тишина — плотнее. Здесь не развивали мышцы и реакцию. Здесь учились слышать артефакты, чувствовать их и отличать ложный след от настоящего.

За мной была закреплена моя собственная комната. Привилегия старшего инспектора — личное пространство, куда не заходят без приглашения. Я повернул ручку и вошёл.

Внутри всё было так, как я оставил. Посередине — коврик для медитации, простой, вытертый на сгибах. На низком столике — несколько предметов. Слева — засохшая ветка полыни, которую Глеб принёс откуда-то из степи и сказал: «Понюхай, когда мысли путаются. Помогает». Я тогда усмехнулся. Теперь нет.

Я сел на коврик, закрыл глаза, попытался выровнять дыхание.

Ничего не получалось.

Мысли возвращались. Не к операции. К Глебу.

Он ушёл несколько лет назад. После одной операции — казалось бы, заурядной, ничего не предвещающей. А потом просто подал рапорт. Не объяснил ничего. Не попрощался.

Сначала мы ещё поддерживали отношения. Он согласился консультировать, отвечал на вопросы, иногда звонил сам. Голос у него тогда был ещё спокойный, без той жёсткости, что появилась позже. Я думал — отойдёт человек, перегорел, бывает.

Но потом, как это обычно бывает, звонки стали реже. А голос — другим. Отстранённым. Критичным. Он говорил о Конторе так, будто смотрел на неё со стороны и видел то, чего мы не замечали. Каждый его совет становился короче, каждое замечание — острее. В нём появилось что-то, чего я раньше не слышал: недовольство, граничащее с презрением.

А потом общение просто оборвалось. Без ссоры, без последнего разговора. Просто пауза, которую никто не захотел прервать.

Теперь от него — только СМС на день рождения. Короткое: «С днём варенья». Без знаков препинания, без вопросов. Я знал, что оно означает: «Я жив. Всё в порядке. Не ищи меня».

Где он теперь, чем занимается — никто не знал. В Конторе о нём старались не говорить.

Но я помнил. И эта комната помнила.

Он тоже сидел здесь когда-то. На этом же коврике.

Я открыл глаза. Медитация не ладилась. Вместо тишины в голове был шум.

1.3

Я вернулся в свой кабинет и сел за свой столик. Передо мной уже был открыт файл отчёта, и курсор спокойно мигал в пустом поле.

Я смотрел на него пару минут. Я знал, что должен написать. И знал, чего писать не буду.

Формулировка появилась почти автоматически.

Признаки артефактной активности не обнаружены. Ситуация классифицирована как ложная тревога.

Я перечитал текст, не меняя ни слова, и сохранил.

И вдруг поймал себя на мысли, что проверяю не текст — а себя.

Интерфейс на мгновение завис, и этого хватило: я уже знал, что сейчас будет. Курсор дёрнулся, экран потемнел, в правом углу вспыхнул значок проверки, и на экране проступило:

Обнаружено расхождение. Уточнить?

Пальцы легли на клавиатуру, но я не печатал. Если ответить, всё начнёт сходиться — по станциям, по камерам, по следам, которые уже никуда не денутся.

Прошла секунда, значок погас, строка исчезла, курсор вернулся к обычному ритму, и никаких запросов не последовало.

Я не написал её имя.

И в этот момент особенно ясно понял: если система и ошибается, то только когда ты даёшь ей повод.