Последнее убежище - Клеменс Мишальон Страница 16

Я заинтересованно подняла голову. Кем мы будем?

— Вы будете…

Эмиль откашлялся и посмотрел на свои руки, как будто забыл шпаргалку.

Это было нечто новенькое. Он никогда не сбивался. Всегда знал, что и как сказать.

Мальчик справа слегка заерзал на стуле.

Эмиль все не мог подобрать слов. Я стеснялась наблюдать за ним в столь неловкой ситуации. Надо же, забыть текст посередине фразы… Я опустила глаза в пол, а потом покосилась на мальчика.

Тот тоже сидел, наклонив голову и сжав губы в прямую линию.

Когда я с ужасом поняла, что он едва сдерживает смех, Эмиль продолжил свою мысль:

— Если вы не научитесь заглядывать в свою душу, то уподобитесь курице, которая способна бегать без головы.

Курица, бегающая без головы… Это сравнение заставило аудиторию задуматься, а мальчик, прижав ладонь ко рту, все же не сдержался и громко прыснул – так, что по залу прокатилось эхо.

Эмиль, дошедший до середины следующего пассажа – Одним словом, будьте сознательны: посмотрев на человека, задайте себе вопрос… – снова замолчал и дернул головой, словно получив пощечину.

Посмеяться над Эмилем? Кощунство!

Однако мальчик уже не мог остановиться. Упершись руками в спинку стоящего перед ним стула, он трясся от беззвучного хохота.

Увы, ему удалось заразить и меня. Смешинка зародилась глубоко в животе и, постепенно поднимаясь, добралась до горла, несмотря на мысленные сигналы.

Не смейся, не смейся, не смейся… делай что хочешь, но только, пожалуйста…

Я тихонько, едва слышно захихикала с закрытым ртом, а затем и во весь голос. Плотину прорвало, и мой смех вызывающе зазвенел в аудитории.

Мальчик справа тоже плюнул на приличия и перестал крепиться. Несколько ужасных секунд мы невольно подзадоривали друг друга.

С одной стороны – невообразимая дерзость, с другой… Господи, какое блаженство!

Наш поступок был чистым самоубийством.

Мальчик явно знал, чем рискует, я, естественно, тоже. Мои воспоминания о том периоде жизни пронизаны памятью тела о синяках, царапинах и прочих травмах. Одно заживало, другое появлялось. Удары и тычки стали делом настолько обычным, что я их уже не замечала.

Меня схватили за руку и сдернули со стула с такой силой, что в правом плече хрустнуло и его прострелило острой болью. Мальчика потащили вслед за мной.

Эмиль все стоял за кафедрой, и солнце играло на его светлых волосах, а вокруг головы – клянусь! – в тот миг образовался самый настоящий нимб.

Нас проволокли к столовой через весь двор, мимо спальных корпусов и общего душа, до конца служебной зоны. Открылась дверь, и нас втолкнули в темноту.

Позже, став взрослой, я увидела Тайное место уже другими глазами: самый обычный чулан, где держали веники и метлы. Ребенку же темная каморка представлялась глубокой пещерой. Дверь за нами захлопнулась, как будто закрыли крышку гроба.

Мы встали, прижавшись спинами к стене. Ни света, ни воздуха…

Начали исследовать помещение на ощупь. Пальцы мальчика коснулись моего носа. У него уже начался период бурного роста, и конечности для детского тела были непропорционально длинными.

— Ой, прости, – извинился он.

— Ничего страшного.

Он дружески сжал мою руку – увы, поврежденную, – и я вскрикнула.

— Прости, – повторил мальчик. – Я сделал тебе больно?

— Не ты. Плечо… У меня что-то с плечом.