Инспектор артефактов - Даниил Светлов Страница 18

А потом, со дна папки, Настя вынула три листа, обёрнутых в кальку.

— Это… — она замялась. — Это другое. Я не знаю, откуда они.

Она сняла кальку с первого листа.

Первый рисунок ударил сразу. Человек на коленях в луже, вокруг искорёженное здание, трещины на асфальте. Он смотрел прямо на меня. Моё лицо. Петроградская сторона, двадцать лет назад.

Я отдёрнул руку, как будто лист мог обжечь. Я этого не рассказывал. Даже себе. Дыхание перехватило.

— Откуда это? — голос прозвучал жёстче, чем я хотел.

— Не знаю, — испуганно сказала Настя. — Они просто… пришли. Во сне. Я проснулась — а они уже лежали на столе. Я никогда не рисовала такого. Денис… это же не нормально, да?

Я не сразу нашёл, что ответить.

Она сняла кальку со второго листа. Второй я понял не сразу. Тёмная комната, на столе Ловец снов — детали прорисованы до мелочей. Над ним тень. Не человек — форма с топором.

Я перевёл взгляд, но через секунду вернулся обратно, как будто не имел права не досмотреть. Медленно положил лист рядом с первым. Некоторое время мы молчали.

— Есть ещё? — спросил я.

Настя кивнула и только потом достала третий. Она держала его чуть дольше, чем остальные, прежде чем убрать кальку.

Третий рисунок. Пространство без стен и пола — один разрыв. В центре фигура, руки раскинуты, будто её тянет в разные стороны. Линии вокруг ломаются, как стекло, и чем дальше, тем меньше остаётся самой фигуры, словно она удерживает что-то ценой себя.

Я не сразу понял, что именно не так, а потом понял: это ещё не произошло.

Я смотрел на рисунок дольше остальных.

— Это тоже из сна?

— Да, — тихо сказала Настя. — Самый последний.

Я кивнул, но не отвёл взгляд. Почему-то именно от него стало холодно.

Я медленно положил листы на стол.

— Настя, — сказал я тихо, — Ловец не просто мучил тебя. Он тебя не отпустил.

— Что значит «не отпустил»? — её голос дрожал.

— Это уже работает через тебя, — сказал я. — Просто раньше это было… тише.

И это хуже.

Настя побледнела.

— Я не хочу этого уметь.

— Я знаю.

Она сжала пальцы в кулаки, потом разжала. Посмотрела на меня и вдруг спросила:

— Денис, а ты знаешь, почему я пошла в учителя рисования?

Я покачал головой.

— Потому что дети не врут, — сказала Настя. — Они могут нарисовать чёрное солнце или фиолетовую траву, и это не будет ошибкой. Это будет правдой. А потом они вырастают и начинают бояться неправильных линий. Я учу их не бояться.

Она замолчала на секунду.

— А сама боюсь. Своих рисунков. Потому что они — правильные.

И это самое страшное.

Голос Насти дрогнул.

— Мне было восемь. Мы гостили у бабушки в деревне. У неё случился приступ… сердце. Она упала на пол и прошептала: «Настя, позови кого-нибудь».

Она сглотнула.

— А я… я просто стояла и смотрела. Не могла кричать. Испугалась.

И она умерла у меня на глазах.

Комната стала тихой.

— С тех пор я стараюсь быть полезной, — тихо сказала Настя. — Не могу пройти мимо, если кому-то нужна помощь. Особенно если он молчит.

Она теребила край рукава.

— Молчаливые — самые страшные. Они не попросят, пока не станет поздно.

1.4

Следующие две недели я начал отстраняться.

Сначала почти незаметно: отвечал на звонки короче, позже — не сразу; на встречи — «сегодня не смогу», «завал», «потом». Настя не давила, но в её молчании сквозила обида.