Невеста была в черном. Черный занавес - Корнелл Вулрич Страница 57

— Нет, нет, мне крайне важен реализм. У меня плохо выходит, когда я притворяюсь, изображая даже такие простые вещи, как наконечник стрелы. Да не переживай ты. Это одна из тех осечек с вероятностью сто против одного. Ты, наверно, неосознанно натягивала тетиву все сильнее и сильнее, пока в тебе росло напряжение от позирования, и потом, не понимая, что делаешь, ты дала мышцам немного расслабиться, и тут проклятая стрела и вылетела! Просто запомни, что не надо натягивать тетиву до предела. Оттягивай ее так, чтобы тетива не проседала, а образовывала прямую линию с хвостовиком стрелы. Вот и все.

Когда они решили передохнуть, а сигаретная пачка совершила перелет между ними, подобно полотенчику между гимнастами, она заметила: – Странно, что вы стали художником.

— Почему?

— Я всегда думала, что художники – люди мягкие. По крайней мере, вплоть до этого момента.

— Я мягкий. С чего ты взяла, что я не такой?

Она пробормотала что-то так тихо, что он почти что не расслышал ее:

— Может быть, вы такой сейчас. Но вы не всегда были таким.

А потом, вернувшись на помост и встав с вытянутым перед собой и готовым выстрелить луком, она проговорила:

— Фергюсон, вы приносите счастье стольким людям. Вы когда-нибудь… навлекали на кого-нибудь смерть?

Кисть замерла в воздухе, но он не повернулся. Он глядел перед собой, будто всматриваясь в нечто из прошлого.

— Да, навлекал, – приглушенно признал он. Он слегка наклонил голову. Затем поднял ее, продолжил штриховку. – Не говори со мной, когда я работаю, – ровным голосом напомнил он.

После этого она больше не заговаривала. В студии не раздавалось ни одного звука и почти что не было движения. Двигались лишь две вещи: длинный, тонкий стержень кисти в его ловких пальцах; сдвигающееся назад стальное острие стрелы, которое медленно приближалось к точке наибольшего напряжения, доступного тетиве. К этим двум вещам добавилась еще третья: тень, которая трепетала взад-вперед на сгибе ее левого локтя по мере того, как сокращалась белая плоть, по мере того, как напрягались сухожилия. Только эти три вещи не замерли в резонирующей, нарочитой тишине.

И вдруг дверь студии потряс шквал жизнерадостных ударов и хор голосов позвал:

— Давай, Ферг, открывай. Хватит работать!

Острие стрелы незаметно дернулось вперед, мимо рукоятки, когда напряжение постепенно ослабило тетиву. Она странным образом утомленно выдохнула, когда он спросил ее:

— Что, тяжко дается?

Она пожала плечами и ответила ему с натянутой улыбкой.

— Нет, все в порядке… обидно только, что мы не смогли довести начатое до конца.

* * *

Никогда ей не приходилось одеваться в столь сложных обстоятельствах. Дверь гардеробной комнаты была без замка, и, после первого нечаянного обнаружения ее там, они нарочно пытались ворваться к ней каждые несколько минут. Даже Фергюсон присовокупил голос к добродушному ропоту.

— Выходи, Диана, не скромничай – ты среди друзей.

Когда критический момент смены леопардовой накидки на ничто, а затем на ее собственное нижнее белье был успешно преодолен, худшее осталось позади. Переодевания она выполнила, припав к двери – она открывалась внутрь – и забаррикадировав ее собственным телом, заодно мучаясь с одеждой. Каждые пару мгновений дверь наскакивала на нее, понуждая сдвигаться чуть вперед; и тогда она снова выравнивала дверь позади себя и продолжала одеваться. Никогда она так не надевала чулки; это был настоящий акробатический трюк.