Кричащая Башня знает - Любовь Минеева Страница 69

Я отстраняюсь. Скорее от теплой волны запаха, чем от удивления.

Перед глазами бегут странички Аринкиного блокнота:

Мазитов Эльмир Амирович… Эмма Свиридова (художница)… Марина Чуркина…

А я-то думала, что там делает Марька? Уж не из-за кожаного ежедневника и юбки за тысячу рублей Аринка ее туда внесла!

— И сколько ты заплатила? – спокойно спрашиваю я. Марька явно ожидала другой реакции – может, ужаса или стыда. Но уж нет – я несу ответственность за многие Аринкины дела, но точно не за Марькину глупость!

— Десять, – с ненавистью отвечает Чуркина, и я начинаю смеяться. Зажимаю рот рукой, опускаю голову, чтоб волосы закрыли мой смех от окружающих. Марька сопит от злости.

— Ну ты и дура! – говорю ей наконец. – Ну клево Аринка тебя кинула напоследок, что могу сказать!

— Клево будет, когда я отцу расскажу, как вы из меня деньги вымогали! – шипит Марька.

— Мы? – все еще смеясь, отвечаю я. – Я знать не знала! Со мной Аринка не поделилась – ни деньгами, ни рассказом о твоей тупости!

— Ну, готовься! – бормочет Марька, хватая со стола свой тряпичный рюкзак. – Отец в деканат пожалуется. И в полицию. А раз Аринки нет – отвечать тебе. Все знают, какие вы подружки!

Это правда. Если Марька действительно пожалуется, то вряд ли я смогу избежать скандала. Ответственности – смогу, но дрязги точно будут. Ловлю Марьку за локоть.

— Да ладно уж. Как будто мне не плевать. Удачи тебе на этом поприще, мистер президент!

Марька смотрит на меня с довольством толстого кота, которому почесали за ухом. Но я не могу позволить ей думать, что мне стало страшно от ее угроз. И я брякаю первое, что приходит на ум:

— Но если ты еще хоть раз вздумаешь вот так меня шантажировать… Будешь следующей, поняла?

И шепчу ей прямо в лицо:

— Полетишь вслед за Лебедевой! Она тоже нас недолюбливала!

Марька шарахается от меня, как от чумной. Прижимает рюкзак к груди, словно щит, и медленно пятится назад. Наконец разворачивается и, неловко подпрыгивая, как старая лошадь, выметается из читалки.

Не знаю, каких эмоций во мне больше – сожаления о сказанных словах или удовольствия от их эффекта.

Ясное дело, что после такого я лишена приятной компании Марьки и ее товарок. В аудитории никто не подвинулся, предлагая мне место, поэтому сажусь на свободную парту где-то на околотке. Марька бросает на меня парочку быстрых взглядов, когда я вхожу, и старательно делает вид, что ей плевать. Я снова сижу одна и убеждаю себя, что мне абсолютно по барабану на этот факт.

Народ в аудитории непривычно тих. Видимо, смерть Жени сразу вслед за Аринкой наконец отрезвила их и потрясла до глубины души. Что касается меня, то размышлять на эту тему я пока не решаюсь. Единственная здравая мысль, на мой взгляд, – Женя реально просто покончила с собой – и все. Я сижу и вспоминаю ее отрешенный взгляд и потрепанный вид, в последние дни она выглядела откровенно не айс – боги, как это грустно. Я вспоминаю страх в ее глазах во время нашего разговора в кофейне и ее истерический шепот – вчера у Башни о том, что Аринка жива и ни за что не оставит нас в покое. Девчуля явно не в себе.

Но потом мое сознание пронзает острое, как шип, воспоминание: фигура в розовом пуховике, белые волосы на фоне темной стены дома, силуэт в свете фонаря поднимает руку и машет, машет… Я болезненно вздрагиваю и закрываю глаза ладонями, как будто это поможет отгородиться от навязчивых мыслей. Надо отбросить этот пьяный бред сейчас – раз и навсегда. Не думать, не вспоминать. Иначе, закончу как Женечка. Мне просто показалось – и точка.