Натурщица - Эсми Де Лис Страница 9

Безысходность – это когда перестаешь верить, что что-то можно изменить.

И остается только стоять, дышать, чувствовать, как страх превращается в оцепенение.

Я растворяюсь в этом ощущении, становлюсь прозрачной, чужой самой себе. Все, что было мной, гаснет – и остается лишь холод.

Это и была моя инструкция.

Быть жертвой.

Живым этюдом чужого кошмара.

Его руки оставляют на коже следы, будто ожоги – такие, что не заживут никогда. Я чувствую их, незримые раны, что начинают гнить прямо в моей душе, растекаясь ядом по венам.

Я кричу, захлебываясь собственным голосом. Тело дергается, сопротивляется, но каждый мой рывок оказывается тщетным.

— Пожалуйста, не надо, – говорю я в пустоту. Но даже когда он медленно снимает с себя ткань, скрывавшую нижнюю часть тела, я продолжаю умолять. В голосе дрожат остатки веры в чудо, которое так и не приходит.

Он проводит ладонью по ягодицам. В этом движении есть что-то чудовищно искаженное: притворная нежность, издевательское «успокоение» перед тем, что должно произойти.

Я бьюсь, как пойманная в сети птица. Мысли путаются, но одна ясность пронзает все мое сознание: я сама согласилась.

И теперь я ненавижу всех: себя, за наивность; художников, что лишь лихорадочно выводят мазки; начальника, что отправил сюда, как на бойню; и его – мужчину, что наслаждается каждым моим рыданием, каждым изломом тела, каждым моментом моей беспомощности.

Он внезапно замедляет движения, и раздается шорох, словно что-то деревянное скользит по поверхности стола. Я не вижу, что именно он берет, но сердце ударяется болезненно часто, предчувствуя новую пытку. И только тогда, когда прохладный ворс касается внутренней стороны бедра, я понимаю: это кисть.

Неизвестный в маске действует с пугающей аккуратностью, создает картину на моей коже. Каждый мазок ложится тяжелым штрихом краски, расползаясь по изгибам тела. Он медленно скользит кистью по округлости ягодиц, проводя линии, как художник, одержимый мрачным вдохновением.

Краска холодит и обжигает одновременно, прокладывая путь все ниже. Мазки становятся настойчивее, опасно приближаясь к запретной границе. Я дрожу, стиснув зубы, чувствуя, как сердце колотится в груди, готовое вырваться наружу.

— Что ты… делаешь? – Голос срывается на едва слышный, обессиленный шепот, в котором смешиваются страх и растерянность.

Но он не останавливается. Кисть продолжает свой путь.

Он не слышит меня. Или, что еще страшнее, слышит и намеренно игнорирует. Кисть двигается медленно, смакуя каждый миллиметр кожи.

Он наклоняется чуть ближе, и за маской слышится короткий, тяжелый вдох. Зверь втягивает запах своей жертвы. Я вжимаюсь сильнее в стол, но веревки не позволяют пошевелиться. Я ощущаю себя статуей, над которой склонился сумасшедший скульптор, решивший придать ей новый, ужасный смысл.

Кисть на миг замирает у слияния бедер. Повисает мучительно длинная пауза.

И вдруг он проводит ею по клитору, останавливаясь на мгновение и надавив сильнее. Я напрягаюсь всем телом. Но необъяснимое вибрирующее чувство внезапно накрывает низ живота. Я не знаю, что это. И не хочу знать.

— Прошу… не надо… – выдыхаю я так тихо, что сама не уверена, произнесла ли слова вслух.

Мое мокрое от слез лицо безразлично смотрит на зал, где периодически ловлю взгляды художников. Но им совсем не жаль меня, они лишь пытаются перенести каждый момент моего позора на холст, чтобы получить животрепещущую картину и наверняка сорвать куш, продав ее богатым озабоченным коллекционерам.