Кровный омут - Наталия Лирон Страница 95

День назад, когда я уже ждала пострига, позвала она меня на беседу после трапезы.

«Радости в тебе мало, дорогая Софья, – игумения взяла меня за подбородок, – боли много, труда и послушания тоже много, только без радости в вечные врата не постучишься. Господь – это не только испытания, но и благость. Тихая радость от благодати его. Поэтому и имя у тебя будет тихое, цветущее, по имени великой святой, оно поможет тебе в иноческом пути».

Вот она радость, стучится в сердце. Будто груз грехов падает вниз, вместе с отстриженными локонами.

Определенность, причастность – всегда радость.

Сестры помогают мне надеть скуфью и апостольник поверх белой рубахи – я теперь одна из них. И это новое, будто новая кожа ложится пока чуть непривычно и кривовато, болезненно приживаясь на старые шрамы.

У матушки Агафии в глазах слезы умиления. Более святой и светлой души я не встречала. Она верует настолько истово и полно, что где-то на самом дне души прячется зависть к этому большому светлому чувству.

«Благословляю тебя, сестра Анфиса», – шепчет она мне, принимая в объятия.

Я смиренно опускаю главу, не замечая, как плачу.

Пять лет назад

— Привет, пап.

Хлипкая ограда, самый простой памятник, обычная надпись: «Решетников Максим Иванович», даты рождения и смерти. Он умер летом – время смертей.

Вокруг не топтано – некому ходить.

— Не осталось у тебя никого, – киваю камню.

Я вдруг подумала, что мы с мамой так и не поговорили о том, что отец умер, и я даже не знаю, знает ли она. И вот она рядом – ее будущая могила. Даже камень надгробный есть – с именем и датой рождения. От этого становится как-то не по себе. Будто… все уже готово. Это как накрытый стол, за которым тебе ждут. Но я стараюсь об этом не думать, снова возвращаясь к могиле отца.

— А я молилась о тебе, как о живом, – у меня с собой ничего нет, чтобы убрать могилу, – а ты вон уже где… с Господом. Вместе с Женьком нашим, навсегда молодым, с внуком и зятем.

Сырые небеса уныло смотрели сверху.

Наверное, так и закончится наш род – неоткуда больше будет ему продолжаться. Мы с Тонькой вряд ли родим детей. Она не сможет. А я… какие мне дети. Да и не от кого.

«Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго новопреставленнаго раба Твоего Максима…»[8]

Слова молитвы проговариваются привычно легко. Столько раз я их повторяла – и вслух, и про себя, вымаливая господнюю милость для сына и мужа. Теперь вот для отца. Для меня он новопреставленный.

Звук мобильника в кладбищенской тишине кажется оглушительно громким. Достаю из сумки: Варвара.

— Здравствуйте! Мне сейчас не очень удобно говорить, могу я вам перезвонить позже?

— Конечно, – с легкостью соглашается она, – всю информацию я отправила вам на почту. Звоните, когда будет удобно.

Цельным и целым снова стал мир после пострига. Но сейчас он, будто камень, вновь раскололся надвое – с молитвой и без.

А я где-то посередине.

На сердце тяжесть – не знаю, от чего. То ли от этой куцей могилки, неприметной и заброшенной, которая быстро сровняется с землей и уйдет в небытие, словно она сама стремится поскорее стать забытой. То ли от собственной неустроенности, которая опять поселилась внутри.

Хочу зайти к отцу Александру. И стыд такой, что выжигает нутро, – решусь ли?

Вернувшись к отелю, я вспомнила, что нужно перезвонить помощнице, и набрала ее: