Картина смерти - Татьяна Ван Страница 104

— «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда и «Мемуары» Феликса Юсупова.

Женя всегда считала, что литературные предпочтения характеризуют человека лучше, чем слова, которыми он описывает себя. На книжных полках можно найти мировоззрение, потаенные желания, саму суть души и сердца того, кто интересен. Не зря люди при первом знакомстве спрашивают: «Что ты читаешь?» Порой ответ на этот вопрос может избавить от трехчасового бубнежа о том, кто чем живет, и сразу становится ясно – твой человек или нет. Именно поэтому, встречая людей с похожими литературными вкусами, кажется, что нашел родственную душу. Нет ничего более интимного, чем фантазия, – и не важно, написана она тобой или кем-то другим.

Следом Женя перевела взгляд на работы Марселя. Она попыталась вспомнить рисунки, которые тот создавал в детстве. Искала знакомые линии, мазки, концентрацию яркого цвета в одном месте и его полное отсутствие в другом. Она помнила, чем юноша жил в прошлом, и пыталась найти это в настоящем. Но не могла. В детстве Марсель любил абстракционизм, а в юношестве увлекся дадаизмом – чем-то близким к сюрреализму, но более диким и безумным. При этом на стенах висели картины, выполненные в стиле импрессионизма.

— Девушек мне нравится рисовать в стилистике Ренуара, – заметил Марсель, следуя за гостьей. – Мне импонирует его подача формы женского тела, цвета кожи…

Женя не ответила. Она перевела взгляд с картины, где у мужчины рот был на лбу, а вместо глаз – яблоки, на обнаженную девушку, решив, что это француженка. Как показалось Жене, Марселю удалось передать культуру – она читалась во взгляде. Девушка была написана в нежнейших тонах, а ее кожа и тело выглядели настолько реально, насколько фантастическим был человек с яблоками на лице.

— Как ты совмещаешь несовместимое? Это же совершенно разная техника, разная подача.

— Мне так комфортно. Я не хочу застрять в реализме с его смыслами, поэтому рисую еще и бессмысленный дадаизм. – Марсель указал на портрет мужчины. Хаотичные линии накладывались друг на друга, создавая несколько лиц на одном холсте. На заднем фоне, будто внутри лица, и вовсе проступала фигура натурщика. Линии смешивались между собой словно в драке. Вглядываясь в картину, Женя почувствовала головокружение. Она запуталась, где какая часть тела. – На этот портрет меня вдохновил Франсис Пикабиа. Гениальный художник прошлого века.

— Не слышала о таком, – заметила Женя, переводя взгляд с картины на Марселя.

Тот стоял, скрестив руки на груди, и внимательно рассматривал собственную работу, словно видел ее впервые в жизни.

— До учебы в Париже я тоже о нем ничего не знал, – заметил он. – Неудивительно, что ты не знакома с его творчеством. Как я понял, ты не получила художественного образования? На архитектурных факультетах вряд ли рассказывают об авангардистах. Прости, если обижаю тебя. Но это просто факты.

Марсель расцепил руки и беззаботно направился к мольберту, который стоял у окна. Женя закатила глаза, сделав вид, что ее совсем не ранило замечание художника. Хотя сердце колотилось как сумасшедшее. Но не из-за воспоминаний о прежней симпатии к Абдулову, а из-за щемящей жалости к себе и несправедливости мира. Женя не винила Марселя. Он и правда озвучивал сухие факты. В архитектурном ей не рассказывали о великих художниках-авангардистах.