DARKER. Твари и хвори - Майк Гелприн,Михаил Парфенов,Александр Матюхин,Максим Кабир,Дмитрий Костюкевич,Александр Сордо,Дмитрий Лопухов,Алексей Гибер,Мирон Высота,Герман Шендеров,Алексей Искров,Олег Савощик,Оскар Мацерат,Олег Ушаков,Борис Крамар,Марк Антон Страница 149

Из последних сил Егор забирается на растущее рядом дерево, хватаясь за ветки и цепляясь разодранными ладонями за кору. Поднимается достаточно высоко, чтобы заглянуть за стену, – но сквозь листву не видно, куда прыгать.

Снизу уже вновь слышится заевшее «Его-о-о-ор», шелестит трава под чьими-то шагами, и тогда он решается.

Оттолкнувшись как можно сильнее, прыгает через стену, царапаясь о ветки и ударяясь ребрами.

Ногу пронзает боль. Егор мычит, но вместе с тем радуется: он смог, он перепрыгнул, он выбрался! Нога, кажется, вывихнута и двигается с трудом, но все неважно. Осталось только…

Он поднимает взгляд – и замирает.

Смолистая, выжженная земля обступает его со всех сторон. Небо заволокло тошнотно-зеленым, сквозь свернутые спиралью тучи вспыхивают красные огни. Безжизненная равнина кишит тварями – белесые, желто-бурые, зеленоватые, с тысячами зубов и десятками ног, они переваливаются, ковыляют, оборачиваются. Вылезшее на небо солнце над Егором скалится, жарит еще сильнее, пока он смотрит на дергающихся длинноруких тварей, которые приближаются, распахивая арбузные пасти.

А за спиной, за бетонным забором, словно обернутый в облачную вату, глухо надрывается чижик.

Тварь № 6. Мирон Высота. Бег

Новый Орлеан, 1925 год

— Петр Лексеич! Петруша! Да вот же я!

Петр огляделся – вокруг все шевелилось потревоженным муравейником. Мелькали черные, смуглые, красные взопревшие лица. Скользили рыбами потные гладкие спины. Гуляли по рукам тюки, мешки, чемоданы, деревянные ящики. Носились сумасшедшие чайки. Стонали у причалов пароходы и лодки, скрипели ванты, дымили всевозможные трубы, и над всем этим полыхал чудовищно багровый закат.

— Ротмистр! Ну что ты, ей-богу! Потеряшка какая. Здесь я!

В этом закатном сказочном мельтешении вдруг всплыла знакомая физиономия, совершенно славянская, с васильковыми, чуть навыкате глазами.

— Господин штаб-капитан, ваше благородие! – козырнул Петр.

Встречающий его Рыбников довольно расхохотался.

Друзья обнялись, и глаза Петра неожиданно для него самого наполнились слезами.

— Что ты, что ты! Перестань.

Петр пару раз моргнул, слезы мигом высохли на теплом ветерке, и Рыбников, ни секунды не мешкая, потащил товарища в сердце города, прочь от стонущих причалов.

— Вот, Петя! Орлеан! И это не тот тщедушный его французский собрат, нет! Я там не был, однако уверен. Да! Это Америка! И это Новый Орлеан! А по мне, так единственный в своем роде. Страшный городище, доложу я тебе, друг мой. Нигде в мире меня не настигало такое состояние восхищения и отвращения одновременно. Этот город – что твоей кухарки слоеный пирог. Нет! Это город-кракен! Настоящий Левиафан! Смотри, вот его каналы – это как есть щупальца. И в каждом из них по утрам находят труп. Поверь мне! А то два. Да это место, где правит сам дьявол. Если он еще есть. Бога, как я понимаю, большевики уже отменили. Эх, Петруша, знал бы ты, какое это счастье – говорить с кем-то по-русски! А ты, ты-то сам как?

— Как Наполеон: бежал из России, покорял Европу. В обратной, правда, последовательности.

Рыбников моментально помрачнел.

— А живешь где?

— Нигде. Харбин, Каир, Белград, Берлин. В Париже пробовал осесть, – ответил Петр, на которого напала вдруг темная меланхолия.

Еще ему стало стыдно своих слез при встрече, он злился на себя и даже почему-то немного на Рыбникова. Вспыхнувшая головная боль пронеслась пулей от затылка до лба, замерла и притаилась в районе правого виска.