Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 199

Ордин обернулся, и на лице появилось выражение почти искреннего удивления.

— Ты же знаешь ответ, Клава, — произнёс он мягко, подходя к связанной женщине. — Я всегда хотел одного. Равновесия. Баланса между нашими кланами. Сосуществования, если угодно.

Он наклонился к ней, почти интимно, словно собирался прошептать что-то на ухо.

— Но ты не умеешь делиться властью, не так ли? — продолжил тихо. — Всегда хотела всё контролировать. Стремилась к абсолютной власти — над своим кланом, над людьми, даже надо мной. Помнишь, как пыталась настучать на меня Сталину, отправив донос Ежову?

Он выпрямился, поправил манжеты рубашки — белоснежные, с едва заметными золотыми запонками.

— У тебя был шанс, Клава, — добавил он с оттенком сожаления. — Я предлагал сотрудничество. Равное распределение сфер влияния. Ты получила бы Маленкова, я — Хрущёва. Каждому своё. Но ты решила действовать в одиночку. Решила избавиться от меня, потом от собственной племянницы.

Софья подняла шприц с пола, держа двумя пальцами, как нечто нечистое. Подошла к Ордину, протянула находку.

— Стандартное снотворное, — мельком заметила она. — Но доза смертельная.

Ордин взял шприц, поднял к свету. Прозрачная жидкость внутри казалась почти безобидной, но его ноздри уловили едва заметный миндальный запах. Он коснулся кончиком языка крошечной капли на острие и тут же сплюнул.

— Цианид, Клава? — бровь приподнялась в холодном удивлении. — Изящно.

Тётка молчала, сжав губы в тонкую линию. Лицо, ещё недавно искажённое яростью, теперь казалось каменной маской.

Он повернулся к ней, и что-то изменилось в облике — глаза стали ледяными, черты заострились, а кожа, казалось, засветилась изнутри холодным, неземным светом.

— Ты хотела войны, Клава, — произнёс он, и в голосе зазвучали новые ноты — низкие, вибрирующие, проникающие в суть вещей. — Ты получила её. Но не рассчитала силы.

Он подошёл к Клавдии вплотную, склонился к уху, шепча что-то, чего не могли слышать остальные. Лицо старухи исказилось — не от страха, а от ярости и отчаяния. Она дёрнулась в путах, пытаясь высвободиться, но верёвки держали крепко.

— Нет! — воскликнула она. — Ты не посмеешь! Ольга — моя плоть, моя кровь! Ты не можешь использовать её против меня!

Ордин выпрямился, и на губах играла лёгкая улыбка — не злорадная, скорее снисходительная, как у учителя, смотрящего на нерадивого ученика.

— Могу и использую, — ответил он спокойно.

Он повернулся к Софье, протянул руку за шприцем. Та подала его, стараясь не встречаться глазами ни с Ординым, ни с Клавдией. Лицо оставалось бесстрастным, но пальцы едва заметно дрожали.

— Видишь ли, Клава, — продолжил Ордин, — есть определённая поэтичность в том, чтобы использовать твоё же оружие против тебя. Своего рода историческая справедливость.

Игла блеснула в свете зимнего солнца — тонкая, острая, почти красивая в своей смертоносной простоте.

Ордин сделал знак своим людям, и один из них подошёл к Клавдии сзади, сжал голову в тисках ладоней, обнажая шею. Кожа старухи была удивительно белой, почти прозрачной, с голубыми венами, пульсирующими под поверхностью.

— Прощай, Клава, — произнёс Ордин, и в голосе, как ни странно, не было злорадства — только странная, почти нежная грусть. — Мы были достойными противниками.