DARKER. Твари и хвори - Майк Гелприн,Михаил Парфенов,Александр Матюхин,Максим Кабир,Дмитрий Костюкевич,Александр Сордо,Дмитрий Лопухов,Алексей Гибер,Мирон Высота,Герман Шендеров,Алексей Искров,Олег Савощик,Оскар Мацерат,Олег Ушаков,Борис Крамар,Марк Антон Страница 201

Но у Ани получается, получится, получилось.

— У нее шок.

Боль была прекрасна. Боль стала спасительным кругом, за который ухватилась Аня, продолжая считать.

— Тихо, родная, сейчас полегче станет, – сказала врач с волосами цвета снега. Овечьей шерсти.

«Красивые волосы. Красивые», – подумала Аня.

Сбилась со счета.

И снежок полетел в мать, и Вадим зовет Аню в кино, и она заплачет в гинекологическом отделении.

Аня попытается считать снова, но сбивается. Она так привыкла к чевю. Ее потянет дальше, в крохотную палату, где она не сможет сделать даже малюсенького вдоха без боли.

В ней Аня умрет, умирает, умерла.

Но не кончается.

Аня родится, рождается, родилась.

И слизь набивает рот, и мифический гигант, подняв ее за ногу, скажет:

— Девочка.

Миллионы раз. Опять и опять. Сознание Ани дробится, крошевом раскидано по кускам ее жизни.

Но Аня будет считать, считает, считала обычный корень из двух, и он удержит ее в настоящем. Когда-нибудь она умрет по-настоящему.

Это кончится.

Когда-нибудь время доест ее.

Если бы Аня могла прервать счет, она бы молилась, чтобы это «когда-нибудь» наступило скорее.

* * *

Из корпуса вышел зам. Помог Галине Дмитриевне съехать по пандусу, подвез ее к скамейке, на которой, скрючившись, сидела Аня. Она раскачивалась и беззвучно шевелила келоидными рубцами, заменившими ей губы. За ее спиной психиатр бубнил:

— При патогенетическом стрессе мозг стремится стабилизировать картину, цепляясь за самую сильную привычку. У вашей дочери это счет.

Глаза Галины Дмитриевны увлажнились, она спросила:

— Аня навсегда… такая?

Зам главврача вздохнул:

— Такое случается, вы поймите! Люди науки иногда настолько теряются в своих идеях, что их связь с реальностью… рвется. В мозгах не остается места ни для чего кроме. Цена таланта. Между талантом и безумием, сами знаете, грань тоненькая.

— Вы можете хотя бы объяснить, что с ней происходит? Где она?

Зам махнул рукой:

— Это вариация очень глубокого эскапизма. Случается, говорю вам, поймите. Конкретики по динамике или шансам на ремиссию тут никто не даст. Слушайте, я спешу!

И, оставив Галину Дмитриевну рядом с дочерью, ушел в сторону проходной. Мать протянула руку к обожженному Аниному лицу, прошептала:

— Девочка моя…

Аня резко отодвинулась, бросила на мать злой, слишком осознанный взгляд.

— Ты еще здесь? Ты слышишь меня?

Аня, конечно же, слышала, но отвлекаться было нельзя. Собьешься на секунду, и чевь снова размажет сознание по временной плоскости, растянет от рождения до смерти. И повторит. Снова. Опять.

Поэтому Аня продолжала считать примитивное иррациональное число – корень из двух. Знаки после запятой перевалили, наверное, уже за миллион.

Следовало продолжать любой ценой, так что Аня позволила себе единственную мысль, которая всплыла у нее в голове, помимо чисел: «Видишь, мама? Я очень хорошо считаю!»

Хворь № 11. Дмитрий Лопухов. Математика и мертвецы

После экскурсий Алина всегда спрашивала про лучшую историю и просила приводить друзей. Заносила ответы в блокнот, строила графики, считала. И сейчас статистика вопила: кризис!

Объяснялось это легко – легенды приелись. Перезвон в башне, вагон в отстойнике депо, скрипы инженерного дома… По этим маршрутам посетителей водила еще мама. И Алина по сей день вспоминала, как с замиранием сердца слушала истории про купца, сделавшего из коллекции часов лестницу. И про страшное отражение в стертом рельефе у Вакачинского моста.