Изменитель - Олег Шишкин Страница 25

Отказ был не в пользу нашего пассажира. Соколов разнервничался, встал, подошел к двери салона. И резко открыл ее. А я, повинуясь условному знаку, вытряхнул из кресла этого предателя и швырнул его в открытую дверь.

Агент каким-то чудом уцепился пальцами за борт самолета. Я видел, как пальцы нашей жертвы сжимают дюралевый порог. Дверь была с солнечной стороны. На пальце мерцало то самое золотое обручальное кольцо. Оно было ослепительно!

— Товарищ Соколов, вам действительно нужна эта драгоценность? – воскликнул я, не теряя самообладания. Он кивнул, и тогда я вынул короткое мачете и отрубил пальцы правой руки предателя.

И он улетел в вечность.

Окровавленное кольцо я отдал Соколову, который, как я заметил, испытывал от яркого завершения нашей миссии величайшую радость. Промокнув кровь носовым платком, он положил кольцо в нагрудный карман, а платок выбросил за борт.

О, какой прекрасный это был день! И на какой высокой ноте он клонился к закату!

Солнце мягко припекало. Внизу сиял Валенсийский залив. Только легкая рябь щетинила воду, по которой, словно перышки, скользили парусники и кораблики. Прибой вспенивался вдоль кромки берега, поросшего апельсиновыми деревьями. А с запада в темных тучах и подсветке заходящего солнца на город ползла стена непогоды. Есть ли художники, которые могли бы хоть отдаленно передать ошеломление от этого момента? Таких я не знаю. Вот как мы подлетали к моей любимой Валенсии – городу башен, где я честно служил революции.

— А что это там за развалины? – задумчиво спросил тогда Соколов.

— Это Сагунто. Вы разве не знаете? Несчастный Ганнибал, воевавший здесь с Римом, чуть ли не год осаждал горную цитадель. Но, едва взяв ее, уступил римлянам, – ответил я.

— Римлянам? – переспросил Соколов. – И здесь они были?

— Ну да, вон там высится форум с чудом уцелевшим портиком, – указал я на крепость. – Все это было две тысячи лет назад. Несчастный Ганнибал…

— Как же здесь красиво! Совсем не так, как на вашем пошловатом юге. Там все убило солнце и потому скалистые берега мрачны, как врата подлинного ада…

Зачем он тогда это сказал? Я не знаю.

Когда Соколов садился в автомобиль, поджидавший его у взлетной полосы, я увидел, как он открыл портмоне, в которое были вложены фотографии жены и дочери. Прощаясь, он проговорил:

— Все жертвы, которые полноценный мужчина приносит в этой жизни, – это жертвы на алтарь семьи.

Как он любил их!

6

Дон Балтасар замолчал.

Казалось, гость переваривал все, что сейчас услышал от него. Но вот заскрипело кресло, а затем раздался голос чужого.

— Ну а вообще литерных убийств было много?

— Да. Но имелись приказы, поэтому было все по закону. Эти люди должны были умереть. Но я подметил одну яркую деталь: всякий раз от каждой жертвы Соколов брал на память какую-нибудь маленькую дурацкую вещицу. Не всегда это была драгоценность, и, как я понял, этот предмет, возможно, имел символический смысл. Он что-то значил для него и потому, несомненно, был весом.

— Послушайте, Балтасар, почему вы юлите и не говорите нам все, что вы знаете? А если мы узнаем то, что вы знаете, и это окажется против вас?

— Сразу видно, что вы ненастоящий оперативник. Или что-то темните… А? Иначе бы знали, что человек боится смерти не мозгом, а кишками. И потому, когда чует ее, просто обсирается и воняет. Поэтому в Валенсии, выезжая на аресты, я выдавал ребятам резиновые перчатки, купленные в скобяной лавке. Кому охота измазаться чужим говном?