Дух Офуми - Окамото Кидо Страница 34

Стоило пригрозить ей казнью, как О-Суги, всё-таки женщина, сломалась первой. Следом за ней во всем признался и Тацудзо. Догадка Хансити подтвердилась до мелочей. Ёсими и О-Суги действительно провели здесь ночь. А утром, когда сокольничий уже собирался уходить, на вершину гинкго сел сокол. Птица запуталась ремешком в ветвях, и Ёсими, привычный к соколам, ловко взобрался на дерево и снял её.

Если бы он просто вернул птицу властям, беды бы не случилось. Но Тацудзо нашептал ему иное: мол, в деревне есть богатей, мечтающий о соколе. За птицу можно выручить огромные деньги. Ёсими, вечно нуждавшийся в средствах, соблазнился. Покупателем должен был стать зажиточный землевладелец Тобэй. Он знал, что это преступление, но спесь толкнула его на этот шаг. О цене договорились немалой – сто пятьдесят рё. Ёсими ушел, а Тацудзо сам отнес птицу в дом Тобэя.

— Теперь всё ясно, – произнес Хансити. – Ну, Тацудзо, веди меня к Тобэю. А ты, О-Суги, ступай домой и сиди тише воды, ниже травы.

Тацудзо уже направился к двери, когда Хансити вдруг окликнул старика:

— Погодите. Есть у меня одна задумка. Не смоете ли вы клей с перьев у воробьев?

— Сейчас сделаю.

Старик, воспрянувший духом, смыл липкий клей, и птички снова стали легкими.

— Теперь полетят? – переспросил Хансити.

— Непременно.

— Вот и славно. Идемте.

Все трое отправились к дому Тобэя – добротному подворью с солидными воротами. Хансити вошел во двор и потребовал вызвать хозяина.

— Есть к тебе дело. Открывай все кладовые одну за другой!

Тобэй, испуганный до беспамятства, не посмел перечить. Под страхом казни он отпер все пять амбаров.

— Обыскивать их долго. Ну, почтенный, теперь ваша очередь, – кивнул Хансити старику.

Тот выступил вперед и стал по одному забрасывать воробьев в распахнутые двери. В первых трех амбарах царила тишина. В четвертом же, едва воробьи влетели внутрь, послышался резкий, яростный хлопот крыльев. Хансити и старик переглянулись и бросились в полумрак. В углу сверкнули острые соколиные глаза. Птица тревожно била крыльями, следя за добычей, но путы не давали ей броситься в атаку. Старик осторожно подошел, распутал ремешок – и сокол взмыл вверх, мгновенно схватив одного из воробьев.

Так сокол вернулся на кулак птицелова. Птицу звали Юки-но-Яма («Снежная Гора»), и она считалась бесценной.

Хансити понимал: если это дело выйдет наружу, головы полетят у всех – и у Тобэя, и у Тацудзо, и у Ёсими. Даже молодого Кинносукэ принудили бы к сэппуку. Подумав о том, что из-за одной птицы четыре человека могут погибнуть, он решил похоронить тайну здесь.

— Счастливцы вы, черти, – сказал он Тобэю и Тацудзо. – Смотрите: ни единого слова никому. Просочится хоть слух – головы у вас полетят.

Оба пали ниц. Старик-птицелов тоже, со слезами на глазах, кланялся Хансити. Два дня спустя он явился к сыщику в Канду с благодарностями.

— Да полно вам, – ответил Хансити. – Я лишь исполнял долг. Но скажите мне: отчего вы так горячо пеклись о господине Мицуи? Сердце-то у вас за него не по-службе болело.

— Раз вы спрашиваете, скажу, – отозвался старик. – У меня есть дочь, ей нынче восемнадцать исполнилось…

— Ах, вот оно что! – расхохотался Хансити. – Так и передайте господину Мицуи: нечего ему по Синагавам околачиваться, когда дома такая девушка о нем сохнет!