Авалон - Александр Руж Страница 37

Вадим не ожидал встретить его в «Дононе». Он зашел сюда в надежде повидаться с кем-либо из знакомцев Есенина – с тем же Рождественским или с Эрлихом, через которого попала к Менжинскому писанная кровью цидулька. Но никого из них в ресторане не оказалось, Вадим с порога определил, что это уже не приют лириков-мечтателей, а разбойный вертеп.

Подтверждая его мысли, оркестрик на эстраде грянул «Гоп со смыком», отчего изрядно набравшаяся публика одобрительно загоготала.

Так что Фурманов – удача. Есть с кем перемолвиться в этом Содоме.

— Вы надолго в Ленинград? – забросил Вадим для затравки простецкую удочку.

— С неделю пробуду. А вы? Вы ведь тоже из Москвы приехали, нет?

— Из Москвы. Я… – Вадим с лету сочинил оправдание своему нахождению здесь и нелепому костюму. – У меня задание, ловим одного диверсанта из белофиннов. Есть сведения, что он в воровскую среду внедрился, вербует сторонников.

— И вы, значит, на живца его хотите взять? Ну-ну… – Фурманов, прижмурившись, попыхивал папироской, в его голосе сквозило неприкрытое недоверие.

Из-за ближайшего к оркестру столика поднялся громила в смокинге, который трещал по швам на его могутных плечах. Влез на сцену и, оборвав музыку, затеял с певичкой незамысловатую пикировку.

— Тос-с-сенька! – сипел он, как пробитая автомобильная шина. – С-с-солнце мое… иди до меня! Обниму, залас-с-скаю, хрус-с-стами зас-с-сыплю!

Он выдернул из-под полы смокинга пучок казначейских билетов, развеял их на все четыре стороны.

— Видишь? Я щедрый, ради тебя не пос-с-ску-плюс-с-сь…

Певичка манежилась, прикрывала размалеванную мордашку полями шляпки. Народ в зале с интересом ждал продолжения – все, кроме Вадима и Фурманова.

— У вас на лице написано, что хотите спросить меня о чем-то важном, – предположил писатель, встряхивая папиросу над фарфоровой пепельницей. – Спрашивайте, я слуш… ш… ша… – Он глотнул кофе. – Я весь внимание. Вино будете?

— Спасибо, я такое не пью. И лучше по-трезвому… – Вадим пригнулся над столиком, заговорил приглушенно: – Вы знали Есенина?

— Ах вот вы о чем… Знал, конечно. Мы его собрание сочинений к печати готовили, он к нам частенько заходил. Последний раз – за пару дней до того, как в Ленинград уехал. Помню, пришел пьяненький, в руке бумажный сверток. – Фурманов потушил папиросу, соскреб с большого пальца прилипшую табачную соринку. – Развернул, а там листочки с машинописным текстом. Поэма…

— Какая, не вспомните?

— Как не помнить? Он же мне ее прямо там, в отделе, и прочитал. Она короткая. Про Черного Че… чел…

— Черного Человека!

— Да. Вы ее знаете? – Фурманов помигал, обдумывая, стоит ли откровенничать с этим полузнакомым гражданином. – Откуда? Ее еще нигде не публиковали.

— Я с его женой немного знаком, – солгал Вадим.

— С Софой? Сложная женщина… Не подарок.

— Знаю. Продолжайте, пожалуйста.

Но Фурманов подобрался, как перед атакой, кинул отрывисто:

— А чего это вы, друг мой, из меня жилу тянете? Что вам до Сережи?

Вадим пожалел, что не согласился на «шарабан». Глядишь, врезали бы, расслабились – и не смотрел бы на него маститый прозаик, как на переодетого Керенского.

Пока раздумывал, что ответить, страсти на сцене накалились. Сиплый верзила внаглую облапил певичку и совался похожим на сливу шнобелем в глубокий вырез ее платья.